Наверх
Главная » К

Кальвайт Хольгер — Шаманы, целители, знахари. Древнейшие учения, дарованные самой жизнью

15 января 2013 (160) Нет комментариев Опубликовал:

Хольгер Кальвайт

Шаманы, целители, знахари.

Древнейшие учения, дарованные самой жизнью.

Holger Kalweit

Urheiler,

Medizinleute

und Schamanen

Lehren aus der

archaischen Lebenstherapie

Kosel

Издательство «СОВЕРШЕНСТВО»

Издательство Трансперсонального Института

Москва

1998

ОТ ИЗДАТЕЛЯ:

Растущий интерес к шаманизму — нечто много большее, чем просто мода. В настоящей книге психолог и этнолог Хольгер Кальвайт на множестве при­меров, взятых из различных регионов земного шара, впервые показывает, в чем состоит суть древнего целительства и что мы можем у него перенять. Прежде всего, шаман подвергает себя интенсивному внутреннему очищению и изменению сознания. Лишь тогда он обретает способность врачевать дру­гих, причем не только симптомы недугов, но всю их жизнь, целиком и полно­стью. И данная книга представляет читателю широкую, многостороннюю картину того, как происходит такое исцеление, вернее даже освящение, и в чем оно заключается.

Вывод автора поражает воображение: шаманским потенциалом обладает каждый из нас. Активизация этого потенциала — задача грядущей жизнен­ной терапии, принципы которой впервые намечены в книге Хольгера Кальвайта.

Моему отцу, которому уже не подоспеет исцеление

Хольгер Кальвайт

«Быть в ясном сознании — вот

истинная болезнь, протекающая

по всем правилам болезни»

Федор Достоевский

Введение

Святая медицина

Три вещи забыла наша культура: здоровье, целение, святое. Эти поня­тия имеют один и тот же языковой корень и одни цели: здоровье, целост­ность, полнота, избавление, спасение, счастье, волшебство.

Целение имеет мало общего со скальпелем хирурга и антисептикой. Истинное здоровье обретает лишь внутренне очищенный — под этим подразумевается: освобожденный от наслоений дурного, прошедший через стра­дание. Это не имеет ничего общего со сладким эпосом нашей размягченной культуры; речь идет о физических и психических трансформациях на всех уровнях. Целитель, святой, исцеленный — все познали духовные измене­ния. Всех их, по сути, гнули, ломали, подвергали переоценке, пока им не была придана безукоризненная новая форма. Такими они вступают в некий целостный мир, который свободен от болезней и очищен через страдание. И в этом состоит первый парадокс шаманства.

Быть здоровым означает целостно воспринимать все уровни бытия. Целить означает лечить сначала саму культуру, затем человека и лишь потом болезнь.

Быть святым означает ощущать в себе многие, даже все, сферы бытия.

Эта триада: мудрость, счастье, волшебство — утрачена нами.

Целитель лечит сначала не пациента, но себя самого, позднее он освящает все вокруг. Это – «видение целителя», видение врача нового типа.

Эта книга об этом и рассказывает — о том, как традиционные целители познают сущее, как отдают себя во власть различных жизненных энергий и используют их; они не хотят так, как мы, искусственно заниматься поиска­ми нового; они хотят быть в гармонии с законами природы, с космическим логосом.

Шаманы были самыми первыми создателями знания и будут таковыми в будущем. Поэтому эта книга не является описанием архаики прошлого, это предвидение новых методов целения, которые вновь займут достойное место.

Итак, чему мы можем научиться у шаманов как у врачей, психологов, терапевтов, как у людей? Традиционная медицина и традиционное целение идут своим внутренним путем, они находятся в поисках целостности и здо­ровья по ту сторону Эго. Медицина шаманов не знает ни таблеток, ни уколов, устраняет не симптомы (это было бы против природы) — она дает жиз­ни новое дыхание, исцеляет наши связи с миром: ведь что есть болезнь, как не засорение духовных nop, нарушение полноценного мировосприятия и лишь затем болезнь как таковая?

Наша бюрократическая материалистическая медицина, включающая в модель «человек-машина» активного терапевта и пассивного больного, ко­торая рассматривает пациента всего лишь как объект и помещает в длин­ные коридоры больниц, перестала действовать. Этот вид лечения принад­лежит механистической эпохе. Сегодня мы отваживаемся подойти к «органической» медицине, к исцелению духа через личную трансформацию, через изменение сознания на всех уровнях.

Поищем классические образцы; они существуют, эти мастера целения— шаманы, традиционные целители, архаичные лекари, знахари. Их тайны открываются нашему просыпающемуся сознанию, но пока мы можем отме­тить лишь робкие попытки в этом направлении.

В своей первой книге о шаманах «Время в сновидении и внутреннее пространство» я описал формы посвящения и процессы психики, которые превращают человека в шамана. Настоящая книга являет альтернативу распространившейся тенденции профанации сил человеческого сознания, не в духе дающих советы чрезмерно жаждущим исцеления — открой там-то, посмотри то-то, — вместо этого описывается сложность и загадочность целения, что может само по себе действовать целебно путем развенчания иллюзий, путем изживания европоцентристских воззрений и тщеславных эгоцентристских надежд. Прежде чем мы начнем заниматься целением, следует выявить ложные понятия, показать их лишенную целительной силы запутанность, чтобы стал возможным сам процесс целения. Целение все­гда подразумевает готовность и мужество перешагнуть через границы, от­казаться от представления, что удовлетворение своего «я», его стабилиза­ция являются конечными станциями на жизненном пути. Соответственно этому целение является изменением плоскостей сознания, изменением ду­ховной пространственно-временной структуры. Традиционный знахарь живет в универсуме, составленном из множества миров... Наш мир — это один мир, царство мертвых — следующий, есть миры других существ в других пространственно-временных измерениях. Целение для традиционного врачевателя — путешествие сквозь пространство и время вовне, в бытий­ную ткань иного измерения. Как выглядят эти целительные путешествия?

Они осуществляются сознанием, и мы можем сегодня утверждать, что сознание есть независимое от мозга, самостоятельное и подчиняющее его себе единство. Оно является творящей субстанцией, носителем всего фи­зического вообще. Сознание есть исток и будущее всего живого, воплоще­ние гиперпространства, вневременной и безбрежной сущности.

Терапия, проводимая шаманами, имеет отношение к жизни в целом, а не только к восстановлению нарушенных функций и устранению физичес­кой боли. Целительство является для шамана философией, мировоззрени­ем. Одной из наших задач является подробное описание способов целительства, другая задача — показать ритуалы шаманов, движимых высшей энергией, которая для нас невидима и непостижима.

Проникновение в тот способ целительства, который практикуется ша­маном, интересно для исследователя энергий тем, что обнаруживает суще­ствование высших силовых полей. Более того, эта энергия целительства сможет в ближайшее время найти применение во всех областях и создать качественно иную жизнь, которая лежит по ту сторону всего того, о чем мечталось и думалось. Уже это позволяет видеть, что шаман не только опе­режает науку, он олицетворяет живую науку как ищущий знания на пути в будущее. Познание новых энергий неразрывно связано с пространственно-временными измерениями. Поэтому шаман путешествует во времени, пу­тешествует через наши временные границы в прошлое и будущее, в воз­можные состояния бытия, в другие эпохи. Время — это единственно значимая величина всего сущего, так как оно создает и разрушает, рождает и приводит к смерти, оно есть альфа и омега всего, а наше существование временно, мы бренные существа. Шаман устремлен в некое «гиперпространство», энергия и парадоксальный способ существования которого приняты им. Его жизненная мудрость, его сверхличностные познания из того сверхпространства. Это гиперпространство невозможно представить, но это не значит, однако, что в него нельзя войти. Инициация шамана как целите­ля означает обесценивание прежних ценностей, поворот с мирского пути, отслоение груза традиционных идей, освобождение от прежних представ­лений. Поэтому путь шамана тесно связан со страданием, так как он дол­жен уничтожить собственную систему мышления, чтобы смочь восприни­мать новый сверхпространственный мир.

Уже само приобщение к занятиям шаманством является целительным.

Я полагаю, что оно пробуждает в нас новый способ мышления, предос­тавляет возможность жить и думать в совершенно новых формах, освобож­дает и раскрывает нас.

Прежде чем мы приступим, еще одно предостережение: сами шаманы, которые звались у нас «колдунами». Мы отправляемся в страну удивитель­ных отражений, абсурдного и парадоксального, перевернутого и мерцаю­щего. Точка зрения «или-или», «да-нет», «светлый-темный» теряется здесь в единственной форме «все возможно». Поэтому мы связываем сегодня вол­шебство с обманом, с введением в заблуждение и трюкачеством. На самом деле эти обманы являются лишь обманами нашего ограниченного сознания. То, что представляется нам парадоксальным, лишь близорукость западно­европейского сознания. И всё-таки это необычайная страна. Тот, кто от­правляется по пути, ведущему в эту страну, может заблудиться в сверкаю­щем царстве иллюзий, утонуть — зеркала фальшиво воспроизводят то, что мы в них устремляем, но мы тем не менее делаем это и возвращаемся обрат­но уже как отображение того мира, плодов которого отведали. Путешествие туда может стать целительным, и тогда возвращаешься назад чародеем; мо­жет сделаться блужданием по ложному пути, и тогда возвращаешься отту­да зачарованным. Благо или беда. Лик Януса бытия — путь по острию ножа…

Рождение целителя

“Его душа была душой ребенка,

Его дух был духом философа”.

Теодора Крёбер об Иши,

последнем ныне живущем

из калифорнийских индейцев йахи,

(1961, 238)  

         

1. Школы шаманов и общества знахарей

Хотя боги и даруют шаманам

чудодейственные силы,

сами шаманы еще

должны учиться техни­ке их

высвобождения.

Корейская пословица

Я прихожу к тебе,

потому что хочу видеть.

Традиционное обращение

эскимоса-иглулика,

собирающегося стать

учеником шамана.

Расмуссен (1931, 7, 111)

Мы, конечно, умеем видеть с рождения, вопрос только в том, что это за зрение?

Оно воспринимает мир сквозь призму абстрактных понятий реальнос­ти, которая хотя и отличается многоцветным великолепием, есть лишь пол­ная цветовая слепота конкретного общества. Наш мир, независимо от того, какое социальное общество оказывает на него воздействие, является лишь субъективным порождением человеческого духа. Все наши теории и воз­зрения разработаны нами для того, чтобы лучше понять этот мир, но мно­гие наивно полагают, что эти теории действительно являются отражением законов природы, обобщением того, что она нам предлагает. Этот наивный реализм, который слишком поспешно составляет себе картину действитель­ности, к сожалению, все еще царит в нашей империи слепых прорицателей.

Шаман — человек двух миров. Он обладает двойным зрением. Мир его чувств раздвоен, его мысль движется по двум колеям. Первое рождение дает ему мать; во втором его рождении участвуют высшие силы — вселенский Творец жизни или божество, становящееся крестным отцом. Эти высшие существа призывают его без права неподчиниться; они дают ему силу для ведения новой жизни в качестве шамана, который может смотреть за кули­сы жизни. Эти космические, потусторонние или сверхъестественные роди­тели являются лишь одними из учителей и наставников шамана — другими могут быть старшие опытные шаманы, которые поддерживают и показыва­ют, как подчинить своей власти видения и духов-союзников, и которые сообщают ему представления трансцендентной культуры.

Обучение шамана столь же многообразно, как число различных куль­тур, поэтому мы ограничимся лишь одним примером для иллюстрации не­которых принципов. Наверняка есть шаманы, которые и без учителей раз­вили весь спектр паранормальных возможностей и трансперсональных познаний.

Однако большинство из них, обнаружив врожденные или приобретен­ные возможности, открыв мистические сферы или мир духов, обретает учи­телей, которые осторожно, шаг за шагом передают им свою силу и сопровождают от одной ступени к другой на духовном пути. Многие имеют лишь одного или несколько наставников, у которых они учатся наедине и тайно. Эти глубоко личные отношения ученика с наставником напоминают отно­шения между отцом и сыном. Однако, даже получив образование, шаман держит в своих руках лишь малую часть тех нитей, которые позволяют ему управлять космическими силами. Каждый из них одарен в разной степени и имеет соответствующую этому специализацию; каждый ориентирован индивидуально и достигает разных уровней мистического сознания, поэто­му многие культуры образовали строго организованные иерархии культур­ного статуса, по которым должен продвигаться ученик. Приобретение ду­ховных познаний почти везде представляется в виде лестницы, ведущей к священной мудрости.

Так, например, у гавайцев есть строго ранжированный порядок для кахунасов, шаманов, которые преследуют совершенно особые цели и, как жрецы, вплетены в структуру господствующей культуры. Во время своего обучения они не выполняют никакой обычной работы и освобождены от всего мирского; они капу, святые. Принятие на себя сакральных обяза­тельств требует не только признания другого мира; в руках этих духовных вождей оказываются проведение церемоний, песнопений, ритуалов и составление богатых преданий (Fornander, 1919).

Подобным же образом ирландские барды должны были изучить в тече­ние шести лет более 100 основных и 175 дополнительных историй и после этого научиться писать стихотворения комбинированными метрическими формами. Затем наступала очередь легенд и преданий, и через 15 лет они вырастали в могущественных магов, которые вызывали бурю и повелевали ветрами (Moray, 1965, 34).

У зулусов существует 12 уровней обучения, 12 «сосудов» или типов духов; лишь немногие из сангомас, шаманов, достигают последней, высшей ступени обучения. Обучение сангомаса состоит в том, чтобы суметь отыс­кать в любое время дня или ночи спрятанные его учителем предметы; позднее ученик должен понять телепатически, спрятал ли вообще что-нибудь от него учитель (Boshier, 1974).

Индеец племени «Черная нога» (Сев. Америка) должен пройти 7 «виг­вамов», пока станет совершенным целителем. Он ежегодно подвергается испытанию, во время которого его спрашивает и тестирует наставник, что­бы проверить, умеет ли тот правильно подразделять знания и овладел ли всеми духовными упражнениями. К пяти «вигвамам» примыкают два «вигвама плохого знахарства», в которых учатся произносить проклятья и умерщ­влять людей силой мысли (Long Lance, 1928, 22).

Рассмотрим различные школы шаманства и формы обучения врачевателя.

Чтобы стать медиумом в Японии, необходимо овладеть различными техниками аскетизма. Зимой послушники становятся под ледяные водопады или обливают себя ежедневно, часто до 100 дней, холодной водой. Через какое-то время они привыкают к холоду и выходят из-под ледяной влаги освеженными и разогретыми (Blacker, 1975, 91ff.).

Холод парадоксальным образом становится тем средством, которое вызывает магический внутренний жар. Речь идет о типичном феномене транса: внутреннее тепло обретается в холоде, а при жаре снаружи — например, прикосновении огня — кожа остается холодной.

Эти парадоксальные физиологические явления — характерная черта состояния транса, которое достигается в процессе обучения.

Нара Нака из области Дзугару (Япония) прошла во время своей ини­циации в 1918 году типичные стадии трансового переживания. Неделю она жила в маленькой не отапливаемой хижине, которую соорудил для нее учитель. Она должна была следовать предписаниям особой диеты и всю неделю не спать. По ночам она должна была читать тексты, которые ей следовало знать наизусть. Время было зимнее, хижина не обогревалась никаким огнем, вдобавок она должна была трижды в день спускаться к реке и выливать на правое и левое плечо по 33 чана ледяной воды и при этом произносить определенные заклинания. День за днем проводила она в одиночестве, но ее учитель мог прийти в любое время, чтобы проверить ее успехи в продвижении; ни на мгновенье она не могла позволить себе отлучиться. В середине недели она впала в состояние, подобное трансу, измученная бессонницей, холодом и недоеданием, — тогда ей стал являть­ся образ создателя. В конце недели она вдруг почувствовала себя небыва­ло окрепшей, исчезло ощущение изнуренности, и в нее проникла очевидно извне пришедшая сила. Такой она стала готова к утру посвящения и к последующему экзамену (там же, 145).

Из многих подобных сообщений с северо-востока Японии мы узнаем, что уже спустя некоторое время посвящаемый соприкасается с этой силой, дающей жизненную энергию, буквально бьющую через край. И тогда он совершенно отдается ей, боль и чувство изнуренности исчезают и остается чувство восторга.

Корейский шаман должен научиться не только искусству предсказа­ния и изготовлению амулетов, но овладеть танцем, игрой на музыкаль­ных инструментах, разнообразными песнопениями, приготовлением жер­твенных блюд и изготовлением бумажных цветов и фигур. В зависимости от того, какое божество должно появиться, он надевает соответствую­щие одежды и готовит определенные жертвенные пиршества, что не так легко при большом количестве божеств; затем он танцует для божества, используя характерные жесты, при этом он исполняет шаманские песнопения, которые длятся часто более четырех часов подряд. Необходи­мо также овладеть определенной техникой задавать вопросы, «тодум и». Если при произнесении предсказаний божества, вопреки ожиданию, не хотят явиться, шаман может что-то сообщить своим нуждающимся в помощи просителям лишь в том случае, если перед тем получил доста­точно сведений о ситуации в семье путем умело поставленных вопро­сов. Учителя шамана, божественные родители Зимбумо, руководят и на­правляют божественное дитя Зимязик в процессе его обучения. Ученик поддерживает своих божественных родителей, когда они проводят цере­монии совместно с другими шаманами. Позднее он может действовать сообща с другими шаманами и брать на себя выполнение определенных заданий во время комплексных церемоний до того момента, когда овла­деет всеми знаниями и сможет действовать самостоятельно. Корейский шаман до того, как он признается таковым, подвергается испытанию с тем, чтобы исключить возможность его одержимости злыми духами. Одновременно пытаются установить, какие божества говорят через него, и на основании этого определяется его ранг внутри иерархии шаманов (Hung-Youn, 1982,33).

Послушник австралийского вурадьери может лишь после завершения посвящения, после того, как он «сделан мужчиной», стать доктором. Он должен обнаруживать отмеченность своим докторским званием еще в дет­стве, поддерживать контакт с одним из учителей, который и обучает его, и передает свою силу. Эту задачу чаще всего берут на себя отец или дед, у которых он перенимает религиозные и мифологические представления, которые должен хранить в строгой тайне. Во время своих ночных прогулок дух учителя вводит дух послушника в иной мир. В десять или двенадцать лет доктор провожает послушника в убежище, где пением вселяет в него Бала, тотема-союзника, а также спутника духов Яравай-ява. Кинг-Дику, на­пример, был «запет» в грудь его отцом, шаманом, опоссум; и хотя этот про­цесс не был болезнен, он ощущал легкое жжение в груди. В других случаях дух животного проникает в спину, руки и ноги посвящаемого. Тотем-союзник наследуется от деда через отца и сына внуком и сохраняется поколени­ями семьи, не делясь при этом и не теряя силы, так что отец и сын в одина­ковой степени полны им. Во время пения тотем делается видим и как материальная структура выходит из тела. Ученик непременно должен овладеть необходимыми ритуалами и необходимой концентрацией для высвобожде­ния тотема из своего тела. Условием для того, чтобы стать доктором, явля­ются поэтому видения патрона и традиционного защитника племени. Толь­ко через него будущий доктор получает разрешение называться «умным человеком».

Истинное происхождение магической силы исходит от Баиами, творца, иными словами, от Катинг-нгари, «с другой стороны моря». Когда Баиами покинул людей, он созвал всех докторов и призвал их и дальше заниматься магией, но так, чтобы они, не растрачивая понапрасну своих сил, отказа­лись от споров друг с другом.

Заключительная фаза обучения происходит на глазах у всех. Учителя и ученики собираются в святом месте, освященном Баиами, где они должны быть окончательно «произведены». Они сидят на листьях в одном ряду друг с другом. Напротив и позади находятся учителя. Вскоре начинаются песно­пения, которые должны привлечь Баиами.

Если Баиами появляется в облике «умного человека» так живо и реаль­но, как только может таковой, то все присутствующие должны отвернуться от лучей света, исходящих от его глаз. Банами же приступает к «произведе­нию» одного ученика за другим в «умного человека». У его рта пенится ка­лий, святая вода капает из разжижженного кристалла кварца, которую он заставляет течь по телу учеников и проникать внутрь тела. Этот процесс именуется Курини, «проникновением в них». Жидкость проливается сразу же в тело, так что ни одна капля не касается земли. При этом у посвящае­мого вскоре появляются зачатки перьев, которые позднее прорастают в кры­лья. Через несколько дней, при второй церемонии, Баиами показывает каж­дому ученику, как тот может летать с помощью этих крыльев и внедряет песнопением кусочек кварцевого кристалла в его лоб, что дает взгляду силу рентгеновского. Затем берет часть пламени со своего тела и помещает его, напевая при этом, на грудь посвящаемого, в глубине которой огонь посте­пенно исчезает. В заключение ученик обсуждает со своим учителем опыт преодоленного. После того, как все посвященные постигли полет, а крис­талл и огонь внедрены в них, группа в третий раз призывает пением Баиа­ми: начинается последняя фаза инициации. Вновь перед глазами присутствующих появляется Баиами как живая фигура, но в этот раз он кладет на каждого ученика веревку, которая тянется от груди до ног. Во время пения веревка проникает в тело посвящаемого. Это веревка, которую «умный че­ловек» должен использовать для различных трюков и с которой следует обращаться так, как это делает паук со своей сетью. Если Баиами вновь исчезает, ученики тренируются в искусстве магических трюков с веревкой, но они далеко не так совершенны, как трюки старших «умных людей». Пос­ле того как ученики все это изучили, может свободно раскрыться Варагон, их души, и начинаются их ночные путешествия через пространство и время (Berndt., I946-1948, 330 след. стр.).

Имя, данное северо-американскими дунне-за их пророку, — Наахи, грезящий. Наахи обладает глубоко проникающей, выходящей далеко за пре­делы обычных сновидений способностью грезить. В состоянии сна тень грезящего, его душа, подобна блуждающему духу. По ночам, когда душа покидает тело, можно подумать, что она идет по следам своего прошлого существования. Нужно уже в детском возрасте научиться держать под контролем свои сны, чтобы душа не покидала тело без его согласия. Что­бы застраховать себя, еще до наступления периода пубертата проводятся поиски своего индивидуального видения для обретения силы врачевания, то есть для получения контроля над тенью своего «я». Каждый человек должен обладать властью над собственной тенью. Но только Наахи владе­ет всеобъемлющим знанием в этой области. Он знает тайну, как душа может посетить царство мертвых и в полном сознании вернуться назад. Кроме того, он знает песни, Наахи юине, которые связывают царство мер­твых и живых. Умение овладеть тенями сновидения дунне-за называют «Me юине».

Этого можно добиться только через видение, в котором ребенок знако­мится с теми животными-великанами, которые охотились за человеком в мифологические времена.

Тень ребенка путешествует по своему жизненному пути назад и встре­чается с огромными доисторическими животными. Результатом такого пу­тешествия-сновидения становится приобретение песни власти: священно­го песнопения животного-великана. В том же сновидении на эту песнь накладывается табу и дается указание искать сумку знахаря. Но истинная власть заявляет о себе, когда личность взрослеет. О полном овладении животными-гигантами, которых встречают во время поиска видения, мож­но говорить лишь с наступлением определенного возраста. Дунне-за полагают, что полное овладение сновидением и успешное существование взрос­лого человека взаимосвязаны.

Это не лишено правдоподобия, так как опыт видения позволяет, к при­меру, взрослому человеку лучше охотиться с помощью своей тени, так как он бежит во сне по той, тропе, которой воспользуется при ближайшей охо­те. Поскольку охотники отдают себя охоте уже во время сна, то в действи­тельности происходящая позднее охота является лишь повторением охоты сновидения (Ridigfon, 1978).

Интересную запись находим мы об одном из айикоми, знахаре семинолов (Флорида). В 15 лет Джози начал интересоваться знахарством. Он отыс­кивал дружественных айикоми и расспрашивал их о травах для лечения некоторых болезней. Так началось его образование, которое растянулось на многие годы. Джози рассказывает:

«Когда мне было около 15 лет, я отправился к одному доктору и спросил его сначала о кашле: «Какую песню ты используешь против кашля?» Я спро­сил его, какого рода лекарство используется, и он дал мне лекарство и соот­ветствующее песнопение. Около двух лет я общался с ним таким образом... Я часто обращался к нему с вопросами. Доктор видел, что я хотел что-то знать. Это было хорошо, и он давал мне различные лекарства и песни и на­ставлял меня в лечении разных болезней. И как лечить лихорадку он тоже учил меня. Он просто все давал мне, учил меня без всякой платы или еще чего-то; мне это не стоило ничего. Так я общался с различными докторами: доктором Томми, доктором Ольдом, в те времена было много докторов, с которыми я разговаривал. А потом, когда мне было около 17 или 18 лет, доктор Мотлоу узнал, что я хочу научиться этим вещам. Он сказал: «Все в полном порядке, постись некоторое время, хочешь один, хочешь — с двумя-тремя другими юношами, и ты научишься кое-чему». Я сказал: «Порядок», собрал трех юношей, вышли вместе, построили себе небольшое убе­жище, расположились там одни, без женщин и остались там».

Во время четырехдневного поста им преподавал Ольд Мотлоу. Каждое утро ученикам давалось рвотное — это был его способ подготовить их к занятию. Посты и рвоты, как он полагал, должны увеличить личную мо­ральную, интеллектуальную и религиозную силу. Каждый день он учил их чему-нибудь новому. В первый день он рассказывал о различных болезнях и исполнял соответствующие песнопения. Во второй день он говорил о живущих, об их происхождении, о жизни после смерти, о судьбе души и о возникновении болезней. Третий день он посвятил повторению уже изу­ченного и обсужденного, а в четвертый ученики получили тайные, весьма действенные песнопения, проклятья, магические формулы личной защиты и черной магии. Обучение закончилось четырехдневной охотой, во время которой ученики обсуждали всё происшедшее между собой. В последую­щие годы они регулярно вновь проходили эту школу, и во время последнего обучения Джози пришел к доктору Томми и наблюдал ежедневно за его деятельностью. Он наблюдал, как тот устанавливает диагноз, осведомляясь у членов семьи больного о его снах и физических симптомах; Джози узнавал лечебные травы, следил за приготовлением лекарств и тренировался в ис­кусстве целительных песнопений, силы которых должны были влиться в лекарства. После смерти учителя Джози взял его практику в свои руки и занялся самостоятельным целением после семи лет основательного обучения. Кроме того, он получил от своего учителя лекарство, с помощью кото­рого мог, по своему усмотрению, помогать другим или причинять им вред. Это снадобье — его учитель переработал растение в лекарство и дал учени­ку — вживлено в его тело и до сих пор живет в нем, вероятно, в сердце, полагает Джози. Когда он теперь приготовляет снадобья, это лекарство выделяет характерный запах, который проникает в пациента и существен­но способствует его исцелению.

Чтобы не дать погибнуть этому лекарству, он должен раз в месяц по­ститься и вызывать у себя рвоту. Если его целебные снадобья перестают действовать, он объясняет это ослаблением своей внутренней силы и тот­час же назначает себе пост. Занимаясь целением, он должен следить за тем, чтобы ему не приходилось лечить женщин во время их менструальных цик­лов или рожениц, так как они могут повредить его силе могущественного доктора. Свое «живое лекарство» он может использовать и с негативными целями: приманить чью-то душу, чтобы заполучить её под свою власть и истязать; либо чтобы заставить ружье самопроизвольно выстрелить и по­разить своего владельца; чтобы вызвать молнию, которая ударит в других, либо чтобы вызвать дождь или применить любовное колдовство, что он ча­сто делал в юные годы (Sturtevart, 1960, 505 след. стр.).

Нанабус, великий герой Центральной Альгонкины, был призван Вели­ким Духом основать союз Мидевивин. Это тайное общество народов Вели­ких Озер: ойибва, меномини, виннебаго и т. д., разработало строго иерар­хически организованную систему обучения знахаря. Их большая знахарская хижина, Мидевиган, является отображением космоса; её происхождение священно. Предания о знахарской хижине передаются и в устной форме, и в виде символических начертаний на коре березы. Каждый ойибва стремит­ся стать членом общества знахарей. Существует 4 степени знахарей (в от­дельных случаях говорят о восьми) и каждая степень требует ритуалов по­священия, которые точно определяют соответствующий данной степени уровень знания. Чем выше степень, в которую посвящается знахарь, тем выше уплачиваемая за неё цена.              Поначалу право доступа получают все люди, обладающие даром целителя или знанием определенных растений, но позднее они подвергаются ос­новательным испытаниям и могут вступить в него, лишь если были сами исцелены членом Миде. Главным предметом церемонии в Мидевигане яв­ляется священная раковина, воспроизводящая ту, которую в давние време­на ойибва направили с востока на запад. Верховные целители «расстрели­вают» посвящаемых во время культовой встречи белой раковиной в виде чаши (мидис), касаясь при этом их тел знахарской сумкой. Таким же обра­зом их вновь оживляют. Когда они просыпаются, они ломают раковину и начинают жизнь, обогащенную как бы новыми ценностями — они воскресают из мертвых и рождаются заново. Если участник «расстреливается» четырежды, он овладевает всеми сверхъестественными силами: он может летать, превращаться в зверя, обладает ясновидением, может прорицать, отыскивать потерянные предметы, заниматься любовной магией. Он недо­ступен для огня и может высасывать болезни из тела. Все четыре ступени обучения ойибва можно представить в виде следующего схематического описания.

1 ступень. Во время первого года обучения ученик узнает от наставника растения, песни и молитвы и должен доставлять жертвоприношения к ве­сенним церемониям мидевивинов. Перед началом церемонии он постится четыре дня и посещает хижину очищения. На экзамене он не должен допу­стить ни одной ошибки. Председательствующий Мидевивинини (знахарь) «обстреливает» мидемигисом (раковина); ученик падает, словно мертвый, познает в состоянии смерти видение и получает в виде внушения священ­ное песнопение. Затем Мидевивинини вновь пробуждает его дыханием жизни. Посвящаемый считается вновь родившимся, его статус и существо­вание переменились. Теперь он должен прилюдно доказать свои возможно­сти и в завершение получает в качестве свидетельства своего превращения сумку знахаря, в которой он должен хранить те предметы, которые симво­лизируют его силу.

2 ступень. Вторая ступень во многом похожа на первую. Из церемонии «расстрела» кандидат выходит обладателем особого восприятия — он мо­жет видеть теперь дальше, чем позволяет глаз, слышать вещи, которые ле­жат за пределами достижимости слуха, творить добро и зло, читать буду­щее, прикасаться к людям, находящимся на большом расстоянии, и преодолевать пространство и время.

3 ступень. После «расстрела» раковиной и овладения сверхъестествен­ными силами посвящаемый может стать Йизекивинини, одним из тех, кто может вызывать высших существ и общаться с другими мирами; он может узнавать скрытые вещи и, так как он воплощает силу грома, приходящего с неба, может передвигать предметы и сокрушать их.

4 ступень. Теперь он приобретает силу, которая дает ему возможность пробуждать в других те способности, какими владеет он сам; сверх того, ему разрешено теперь самому наставлять новых соискателей и испытывать их. Сам он до этого момента четырежды умирал и возрождался и четырежды испытывался. Как мы видим, ритуал посвящения следует за ходом спонтанного переживания смерть-возрождение. Когда обучение считается завершенным, ученик должен ежегодно возвращаться, чтобы восстанавливать свою силу. Каждый член Миде получает в качестве символа своего звания и достоин­ства знак союза; раковину, которая защищает его от болезней и несчастья (Johnston, 1979, 105 след. стр.; Haliowell, 1936; W.J. Hoffman, 1891).

Необычный проект в Раф Рок, Аризона, поддерживает национальный институт душевного здоровья, финансируя обучение знахарству индейцев навахо. Люди учатся при этом, как и прежде, у старших опытных знахарей. Наряду с традиционным обучением, они получают определенные наставле­ния от западных психиатров. Причиной такого необычного шага стало не­сколько запоздалое понимание, что туземные знахари, вероятно, смогут помочь в восстановлении здоровья своим соотечественникам. Программа была разработана тогда, когда вождям племени указали на то, что старые знахари вымирают, а молодые не смогут получить дорого стоящего образо­вания (Bergman, 1973; 1977; Steiger, 1974, 161 след. стр.).

Все школы шаманов и пути ученичества завершаются, как показывают примеры, в большей или меньшей степени формализованным экзаменом. Конечно, сам путь ученичества, на котором преодолеваются различные ис­пытания, уже является экзаменом, но необходим ритуальный, заключитель­ный экзамен после какого-то одного этапа развития или окончательного приведения на стезю знахарства, что дает ученику право заниматься само­стоятельной практикой. Экзамен не нужен только тем шаманам, которых обучали умершие из потустороннего мира или которые вообще не имеют и никаких учителей.

Во время магических представлений, которые должен демонстрировать кандидат, как правило, присутствуют все представители местной знахарс­кой медицины и критически оценивают возможности новичка. Для этого они сами часто переходят в измененное состояние сознания, чтобы лучше воспринимать духов-союзников или «силовые линии» нового шамана и адек­ватно оценивать его духовные трюки. Как только бирары (тунгусы) со сред­него течения Амура получают духа-союзника, наступает период подготов­ки, во время которого ученик воспитывается в процессе разговора с шаманом-учителем. В это время ученика называют, очевидно не без основания, азаран, «преследуемый». Когда приходит время, начинается провер­ка его знания. Его спрашивают, как выглядят духи шаманов, где и когда они жили, каким шаманам служили и когда эти шаманы умерли. Такой экзамен может продолжаться до десяти дней. Если посвящаемый выдерживает эк­замен, начинаются великие жертвоприношения животных, а деревья — эти символы прорыва плоскости бытия — натираются кровью (Василевич, 1963, 375 след. стр.),

У майори Новой Зеландии известна школа жрецов, Варе Вананга (у племени нгати кахунгуну). После запрещения жрецов майори, тохунга, в 1907 году религия пришла в упадок. Она расцвела вновь в 1963 году с отменой этого запрета. В школе Варе Вананга ученикам дается власть над миром людей, животных и растений через Каракиа, через молитву и ритуальное песнопение. Во время заключительного экзамена кандидат должен продемонстрировать свои парапсихические познания, расщепить с помощью Каракиа камень или дерево, умертвить птицу или человека (Greschat, 1980, 106 след.стр.).

Прежде чем будущий шаман тенино в Северном Орегоне (США) смо­жет начать свою практику, он должен доказать свои способности перед ко­митетом старших шаманов. Они подводят его к круто обрывающемуся выс­тупу скалы, где он должен доказать свою власть над духами. Тенино полагают, что души умерших, особенно умерших шаманов, «голодны» и стре­мятся найти господина, который их накормит. В то время как обычные люди владеют пятью сверхъестественными помощниками, такие шаманы, как Джон Квин, обладают 55 и более духами. Большинство духов-союзников — животные; основную силу дают тенино медведь гризли, гремучая змея и орел. Каждый шаман имеет несколько духов-союзников; так, один из них — это дух, ставящий диагноз; есть дух, который, будучи послан в тело пациен­та, локализует очаг болезни; есть и дух умершего младенца, с помощью ко­торого отыскиваются пропавшие души. Способ, каким неофит посылает своих духов в странствие и распространение его направляющего влияния, могут, конечно, воспринимать лишь шаманы. Шарлатан не может выдер­жать этот тест. Комитет шаманов тщательно испытывает характер избран­ного — его силы и слабости, его честность, способность контролировать агрессивные импульсы и чувство моральной ответственности. Его назначе­ние зависит от коллективного решения (Murdock, 1965, 1966).

В заключение этой главы я хотел бы подробнее коснуться институтов обучений знахарству, которыми располагают йамана Огненной Земли: Лой-майекамус, школа знахарства. Школа не является учреждением для дли­тельного пребывания. Мероприятия происходят с разрывом в несколько лет во время длинных зимних месяцев и часто длятся до полугода. В специаль­но выбранном уединенном месте строят большую хижину. Дом Лойма — это не мирское здание, оно вызывает почтение и робость: здесь останавли­ваются хауцелла, злобные опасные духи. Уже само вхождение в это здание требует особенно бодрого настроя. После того, как ученики несколько ча­сов поют в их собственной хижине, они начинают двигаться, наклонив го­лову, наполовину прикрыв глаза и осторожно ступая, в направлении дома Лойма. Время от времени они застывают без движения и нерешительно по­глядывают на свою цель.

Медленное передвижение в сторону знахарской хижины (часто это весь­ма короткое расстояние) может продолжаться до пяти часов. Каждый ощу­щает, что он будет захвачен духами и лишь серьезное благоговейное отно­шение может снискать ему расположение этих существ.

Ученик знает, что его ждут месяцы особой концентрации и занятий, во время которых он должен собрать воедино все свои духовные силы. При этом опытные мастера следят за посвящаемыми и руководят ими. Пребы­вание вне дома Лойма не разрешено, так как не должно произойти ника­кого отклонения. Связь с семьей или женой сведена до минимума. Поло­вые контакты пресекаются. Весь распорядок дня подчинен погружению в себя и созерцанию. Ученики сидят на своих местах не шевелясь, и с наступлением сумерек, около четырех часов пополудни, начинается общее песнопение, которое заканчивается глубоко за полночь. После короткого перерыва на сон, упражнения возобновляются на рассвете, иными слова­ми, ученики спокойно остаются на своих местах до той поры, когда взой­дет солнце. Тогда маленькое общество принимается за такую работу, как собирание дров и ракушек. Тремя часами позднее все вновь занимают не­подвижную позу. Еда скудна и состоит ежедневно самое большее из трех скверных моллюсков. Если ученик демонстрирует хорошие успехи в про­движении, его рацион снижается до двух и даже до одного моллюска, так как чем меньше он ест, тем быстрее продвигается его духовное развитие. Пост известен как лучшее средство для укрепления измененных состоя­ний сознания, так как изнеможение тела способствует ослаблению пси­хических привычек.

Ученики сидят на земле с вытянутыми ногами. Туловище держится вер­тикально и прижимает к стене хижины находящийся на затылке деревян­ный чурбан. Долго находиться в таком положении тяжело, и скоро это пре­вращается в неописуемое мучение. Иногда позволяется скрестить ноги. Для ученика неудобство усиливается еще и тем, что он не должен менять свое­го положения даже во время сна; ноги, правда, можно подтянуть, но дере­вянный чурбан все время остается на затылке.

Весь ход обучения направлен на то, чтобы поколебать повседневный опыт ученика, сдвинуть его со своего фундамента; разрушаются все образцы по­ведения, привычки. Посты, пребывание в неподвижном состоянии, боли, продолжительное монотонное пение, постоянный страх перед хауцелла, а также длительная изоляция от привычных занятий племени направляют ученика в новую сферу сознания. Ученик живет в магической атмосфере дома Лойма. Тело и дух пребывают в некоем состоянии вакуума, в котором они чувствуют себя беспомощно и растерянно.

У него отняты все традиционно усвоенные привычки, моральные уста­новки, весь кодекс поведения. Понемногу начинает брезжить мир совсем иного рода, в котором ученик старается освоиться. Основной установкой школы знахарства являются преобразования самого тела ученика. Аспи­ранты натирают себя древесными стружками, которые погружают в белую краску. Давление на кожу при этом весьма легкое, но цель, этим достигае­мая, состоит в том, чтобы кожа стала нежнее прежней. Дальнейшее бес­прерывное растирание в течение нескольких недель открывает второй слой кожи. В завершение открывается третий слой, который обладает чувствительностью такого рода, что реагирует только на очень сильные боли. Если все кандидаты достигли этого уровня, обучение считается завершенным. Конечно, все это делается не для того, чтобы сделать щеки красивее. Веро­ятно, монотонное растирание сопровождает процесс трансформации созна­ния. Простое наложение трех слоев кожи могло бы также послужить по­степенному обнаружению «внутреннего тела», т.е. души.

Метод растирания щек напоминает перемалывание камней у некоторых эскимосских народностей, которые неделями интенсивно трут камни друг о друга, пока им не является дух-союзник. С появлением третьего слоя кожи достигается цель всех усилий: оформление «второго тела». Это новое тело состоит из легкого материала в виде перьев, утверждают йамана. Тело йе-камуса (шамана) воспринимается обычным человеком как нормальное, в действительности же размеры тела колдуна намного больше; ничто из про­исходящего внутри этого расширенного поля не остается незамеченным для знахаря. Если этот шаман ранен, то только ограниченному взору обычного человека видится его кровь, но в действительности состоящее из легких перьев тело шамана не содержит крови. Имея в виду тонкую структуру ма­терии тела шамана, жители Огненной Земли не считают его человеком. Важнейшей целью обучения является обретение вайювена другого знаха­ря. Вайювен означает силу, энергию, ту часть тела знахаря, которая не яв­ляется человеческой сутью.

Ученик либо просит старого опытного мастера передать ему своего вай­ювена, либо тайно берет его у мертвого колдуна.

Йамана говорят, что йекамус теряет свою индивидуальность через сно­видение, и тогда начинает действовать его кеспикс, душа. Кеспикс выпол­няет все, что требует от него йекамус. Посредством интенсивного пения шаман переходит в состояние «погруженного в сновидение». Пение стано­вится неотъемлемой предпосылкой деятельности йекамуса, только так ак­тивизируется вайюмен и кеспикс. Обучиться погружению в состояние сно­видения — самое сильное желание каждого аспиранта в хижине Лойма. Чем более «продвинут» шаман, тем свободнее переходит он в состояние погруженности в сновидение. Через пение не только устанавливается кон­такт с кеспиксом, но и появляется Иефацел, дух-защитник, которого имеет любой знахарь. Кроме того, йекамус застрахован так от злобных гауцелла и от духа Кованни, ведущих свое происхождение от морских животных. Если приближается завершение обучения в школе знахарства, а кандидат еще не установил контакта с миром духов или со своим собственным кеспик­сом, то учителя прибегают к одному жесткому методу. Наставник говорит ученику: «Я задушу тебя». Он берет кожаный ремень, надевает его на шею ученику и душит до тех пор, пока тот не падает. После этого его кеспикс отправляется к духам. После этой пытки ученик не испытывает сложнос­тей с тем, чтобы отослать свою душу.

В последний вечер в школе знахарства, куда приглашаются многие зри­тели, поют особенно много и сильно с тем, чтобы вызвать духа Кованни. Ученики посылают своих кеспиксов, чтобы привлечь кеспиксов пингви­нов, сельдей, китов, рыбы-меч, береговых птиц, морских львов и других морских животных в хижину Лойма, где их ожидает большой церемони­альный прием. Когда кеспискы животных прибывают в Канус, ученики раздают публике их весла и гарпуны, и все подражают быстрой гребле в лодке и дополняют праздничный спектакль пением. Как только их движе­ния замирают, Кованни возвращается назад в море, а громкий топот уче­ников загоняет гауцелла назад в недра Земли. Так завершается Лойма-Йекамус (Gusinde, 1931 -1974, т. 2, 1399).

2. Сила целителя,

дарованная потусторонним миром

Пройти длинный путь,

Вскарабкаться по длинному пути,

По длинному пути в небо.

Песнь индейского Гитксан-Шамана

Исаака Тенса (Barbeau. 1958, 48)

Индеец виннебаго Тиндер Клуд полагал, что уже жил на земле и что находится здесь теперь в третий раз. В этой жизни он возродился в обли­ке святого человека, как новое воплощение духа севера. Во время церемо­нии целения, проводимой для его шурина, он рассказывал о своих пере­живаниях призванного и побывавшего в потустороннем мире и о своем обучении шаманству сверхъестественным образом, чему предшествовал длительный пост.

“Вот послушай, шурин, как я учился целить людей. Меня подняли в де­ревню к духам, к тем, которые живут на небе, в деревню знахарей, и там я прошел обучение следующим образом. Умерший истлевший ствол дерева, почти весь поросший бурьяном, был положен в середине хижины. С этим стволом я должен был обращаться так, словно это больной человек. Я ды­шал на это дерево, а духи хижины поддерживали меня. Так два, три, четыре раза; наконец, ствол, который казался мертвым, превратился в молодого человека, который поднялся и ушел. «Человек, — сказали духи, — ты ис­тинно святое существо”.

С середины океана приходили ко мне духи из одной расположенной там деревни. Они собрали волны в бешеный поток, и я должен был дуть на них. Я попытался это сделать, и этот океан волн, который был так могуч, успоко­ился и выровнялся. “Человек, — сказали они, — так ты будешь действо­вать всегда. Не будет ничего, чего ты не сможешь совершить. Все равно, какая болезнь свалит твоего земляка, ты исцелишь его”.

Шурин, у Берега Синей Глины находится родина танцующих гризли. Они пришли из этого места и благословили меня, сказав, что, если мне встре­тятся какие-нибудь сложности, они придут на помощь. Они сказали, что я мог бы пожертвовать им столько табака, сколько сочту возможным, они бы приняли его и курили. Они передали мне несколько песен, а также способ­ность видеть их — священное зрелище. Свои священные когти они переда­ли мне. В заключение эти духи медведей гризли танцевали и демонстриро­вали мне свои возможности. Они разрывали свои животы и затем становились святыми и исцеляли себя сами. Или они сбивали выстрелами когти и стояли там, захлебываясь в крови. Потом они становились святыми и исцеляли себя» (Radin, 1945, 2).

Тундер Клуд, как мы видим, научился целить не иначе, как давая дыха­ние жизни. Духи той деревни из потустороннего мира благословили его, давая силу; духи медведей гризли подарили ему священное песнопение и духовное зрение. Мы встречаемся здесь с мотивом намеренного нанесе­ния увечья себе самому и последующего самоисцеления: духи медведей гризли демонстрируют искусство истинного целения. Истинный целитель может, не колеблясь, наносить себе увечья; если он святой, раны излечи­ваются сами по себе. Тем самым он выдержал проверку своих способнос­тей, доказал свое умение врачевать — то, что совершенно утрачено со­временной медициной. Целитель родового общества постигает болезни, которые лечит, на собственном теле: он берет на себя жалобы своего па­циента и исцеляет себя сам. В этом состоит суть врачевания архаичного целителя, который связан, благодаря глубине внутреннего сознания со своим телом, с болезнью, с самим собой и с пациентом. Такая повышен­ная чувствительность не находит понимания в современной культуре, ею утрачена ускользающая реальность, которая преобладает в сознании ис­целяющего силами природы.

Старый австралийский доктор вурадьери рассказал исследователю Альфреду Ховитту {1887, 48) историю своего произведения в вулла-мул-лунги. Маленьким мальчиком привел его отец в рощу и “вжал” ему в грудь два кристалла кварца, которые там исчезли; при этом он ощутил приятное тепло. Он должен был выпить воды, которая обогатившись кри­сталлом, имела сладковатый вкус. После такого переживания, связан­ного с посвящением, он стал видеть вещи, которые не замечала его мать. Во время родового посвящения в десятилетнем возрасте он должен был какое-то время пробыть один в роще. Отец навестил его, показал ему кусок кристалла кварца и потребовал, чтобы тот самостоятельно высво­бодил кристалл из своего тела. Хотя он и боялся, ему это удалось. У то­тема, в могилу которого он спустился вместе со своим отцом, он полу­чил несколько кристаллов. В могиле они встретили Гунр, тигровую змею будьян, личного тотема отца и сына, на хвосте которой была закреплена веревка, наподобие той, которую доктора высвобождали из своего тела. Отец схватился за веревку, и они последовали за тигровой змеей; они были втянуты ею сквозь ствол дерева внутрь земли и попали в конце концов внутрь полого дерева. Позже, в земле, в одной из нор, о его тело терлось множество змей, чтобы сделать его умелым вилла-муллунгом. Отец сказал, что им следовало бы подняться к Байамё, небесному боже­ству, И они сели на ту нить доктора, на конце которой ждал Вомбу, пти­ца Байаме. Сквозь облака они отправились к небу. При этом они прошли место, которое то открывалось, то закрывалось. Отец утверждал, что это очень нужное устройство: если бы дух доктора здесь защемило, на зем­ле бы вскоре о нем забеспокоились. Немного погодя, они повстречали Байаме, старого мужчину с белой бородой. На его плечах покоились две большие колонны из кристаллов кварца, торчавшие в небо; его окружа­ли звери и птицы, а также родственники. После этой встречи сыну уда­валось высвобождать из себя вещи. Но позднее, когда он заболел, он потерял эту способность.

Это путешествие отца и сына в потусторонний мир обнаруживает мно­жество трансперсональных мотивов. Так, например, то, как они летели по магической веревке отца в небо, как их тянула тигровая змея за канат в землю и как они проходили сквозь все препятствия, сквозь полое дерево, сквозь недра земли и т.д., — все это важнейшие символы посвящения. Вы­сокой поэтичности исполнен эпизод в пещере, в которой множество змей, повелителей земных сил, трется о посвящаемого: он есть полная аллегория получения регенеративных творческих возможностей и, кроме того, гимн плодородию земли, первооснове нашей жизни.

Когда путешествие по небу еще не началось, они летят сопровождае­мые птицей Байаме, духовной птицей, сквозь облака и преодолевают опас­ное место — это является выражением их собственного страха и неуве­ренности; затем они попадают в царство создателя, который является, оче­видно, в то же время и повелителем зверей, так как окружен ими. Сопри­косновение с источником жизни преображает ученика совершенно, он становится шаманом, видит отныне духов, невидимое и может извлекать из себя кристаллы. Но прилететь в царство мертвых и царство создателя, держась за веревку, — не единственная возможность. У австралийских племен унамбал, ворора, унгаринюин и форрестривер знахари путешеству­ют на небо на радужной змее, у племен кулин они летают в облике орли­ных соколов, у племен курнаи поэты корроборее карабкаются по пристав­ной лестнице в загробный мир (Petri, 1952), а целители диери, взбираясь по веревке или по волосу, попадают в удивительный небесный мир и пьют там воду, из которой они получают силу для уничтожения своих врагов (Elkin, 1977, 108).

Шаман сибирских остьякенов поёт о своём путешествии в потусторонний мир; он описывает, как вскарабкался вверх по канату, спущенному ему с неба, как отодвигал в сторону звезды, которые попада­лись на пути, как путешествовал по небу на лодке и как позднее плыл по какой-то реке в сторону земли с такой скоростью, что ветер продувал его (Mikhailov, 1895,67).

О переживании совершенно иного рода узнаем мы от Катарины Оги Виян Аквит Оква, целительницы из племени ойибва. В возрасте 12 или 14 лет она была вдохновлена своей матерью к получению духовных сил, возника­ющих в результате поста. Много дней оставалась она одна в маленьком убе­жище из сосновых веток и драла там лыко. Она рассказывает:

«Ночью шестого дня мне показалось, что я слышу голос, который обра­тился ко мне и сказал: «Бедное дитя! Мне жаль тебя, пойдем, следуй за мной на том пути, который я укажу тебе!» Мне показалось, что голос исходил с достаточно большого от моей хижины расстояния, он был направлен, как мне показалось, прямо вверх. После того, как я прошла, следуя ему, небольшой отрезок, я остановилась и увидела справа молодой месяц, который был окружен, как пламенем от свечи, светлым сиянием. Слева от меня возникло солнце, невдалеке от места своего захода. Я пошла дальше и увидела справа от себя лик Канггегабесква, или бессмертной женщины, которая назвала меня по имени и сказала мне: «Я дам тебе своё имя, а ты можешь передать его дальше! Я дам тебе всё, что имею, вечную жизнь! Я дам тебе долгую жизнь на земле и дар сохранять жизнь другим! Иди, тебя зовут наверх!» Я пошла дальше и увидела человека с большим круглым телом, а от его головы шли лучи, как рога. Он сказал: «Не бойся! Меня зовут Монедо Вининес, маленький человеческий дух. Я дам это имя твоему первому сыну. Оно моя жизнь. Пойди к тому месту, там тебя позовут!» Я проследовала по этому пути дальше, пока не увидела, что он ведет в облака и осталась стоять, увидев фигуру мужчины, стоящего на пути, голова которого была окружена светлым сиянием, а грудь покрыты онедонтами. Он сказал мне: «Посмотри на меня! Моё имя О Ша ван е геегик, эфир голубого сияния! Я тот покров, который скрывает путь в небесное пространство! Постой и прислушайся к моим словам! Не бойся! Я хочу наделить тебя дарами жизни и вооружить силой, так что ты сможешь многому противостоять и многое выдерживать». Я увидела себя окруженной бесчисленными сверкающими лучами, которые, казалось, про­никали в меня как иглы, не причиняя боли, и которые спадали к моим но­гам. Это повторилось много раз, и всякий раз они падали на землю. Затем он сказал: «Подожди и не пугайся, пока я не скажу и не сделаю всего, что хочу!» И затем я почувствовала, как в мое тело вторгаются различные ин­струменты, сначала подобные острым ножам, затем подобные иглам: ни один не причинил мне боли, но все падали к моим ногам. Тогда он сказал: «Это хорошо!» Он имел в виду испытание с иглами. Затем продолжил: «Ты будешь видеть много дней! Пройди немного вперед!» Я сделала это и оказалась на пороге какого-то входа. «Ты прибыла, — сказал он, — и не можешь переступать порог. Оглядись! Вот твой сопровождающий! Не бойся встать ему на плечи, и, когда ты вновь попадешь в свое жилище, ты сможешь вернуть себе то, что принадлежит человеческому телу». Я обернулась и увидела подобие рыбы, плывущей в воздухе, взошла на неё, как мне было указано, и с такой скоростью была возвращена назад, что мои волосы развевались по ветру. Как только я прибыла в свою хижину, мое лицо смягчилось. На шестое утро поста ко мне пришла мать и принесла кусок копченой форели. Но моя обонятельная чувствительность стала столь сильна, а слуховые возможности так развиты, что я задолго до того, как она пришла, знала, что она идет, и, когда она вошла, не могла вынести не только запах рыбы, но и её собственный...

Мое аскетическое существование так обострило чувства, что всякая животная пища имела для меня тошнотворный неприятный запах. Че­рез семь дней после завершения моего поста, лежа в вигваме, я увидела внезапно темный предмет, спускавшийся с неба, напоминавший круглый камень. Когда он приблизился ко мне, я увидела, что он имел руки и ступ­ни, как человеческое тело. Он сказал мне: «Я дам тебе дар смотреть в будущее, ты должна использовать его для самой себя и для индейцев, твоих родственников и соплеменников!» Потом он исчез, и, когда уле­тал, у него возникли крылья, и он стал похож на красноголового лесного дятла».

Наделенная «дарами жизни», освященная благодаря встрече с Манитоу, бессмертной женщиной, она просыпается в своей маленькой хи­жине. Её чувства обострены долгим постом и одиночеством и стали сверх­сильны. Тогда небо наделяет её даром читать будущее, принимающим форму антропософского камня. Катарина Оги стала вскоре известной целительницей, через которую прорицали духи. Для этого она садилась в специальной хижине, покрытой шкурами. Эта маленькая хижина сгиба­лась и качалась под натиском духов, с помощью которых она отвечала на вопросы присутствующих, собиравшихся снаружи (Kuhlenbeck, в: Kiesenwetter, 1909, 28).

Я привел эти примеры путешествия в потусто­ронний мир, чтобы показать влияние, оказываемое миром мертвых на человеческую психику. Кому довелось путешествовать по царству мерт­вых, тот возвращается оттуда преображенным. Там шаман получает «зна­ки» своей власти, или, по крайней мере, ему показывают, где он сможет их получить. Свои целительные силы, как и свои паранормальные спо­собности, он приобретает также в царстве мертвых. Только близкое зна­комство со смертью позволяет западному человеку заметить отсутствие этих признаков, и лишь у обладающих возможностями медиума людей мы находим сходство с шаманами; они тоже проходят свое обучение пре­имущественно в потустороннем мире.

Какие именно факторы определяют разницу в этом случае, мы пока ука­зать не можем, но ясно, что у шаманов важную роль играет переданная по наследству психическая предрасположенность, а также окружение, при­знающее подобный опыт. Целителям и медиумам западного мира прихо­дится пробираться сквозь сопротивление окружающих, шаманам же ро­довых обществ облегчен каждый шаг в этом направлении, они получают обучение у своих родственников или специалистов. Пребывание в потустороннем мире меняет биологическую конституцию человека, он стано­вится знающим и видящим, его философия жизни и способ поведения су­щественно меняются.

Я хотел бы предоставить здесь слово еще одному этнографу — Патрику Галлагеру, опубликовавшему в 1982 году работу под названием «Близкое знакомство со смертью одного культурантрополога». Галлагер пострадал во время автокатастрофы, врачи считали его практически безнадежным и сообщили его семье, что, если он придет в сознание, то не сможет ни разго­варивать, ни двигаться. Галлагер пришел в себя, но был наполовину пара­лизован. Позднее к нему вернулась речь, и теперь он в основном излечен и вновь преподает. Лишь одно существенно изменилось: он отказался от мно­гого ранее принятого в своем поведении и живет теперь исключительно моментом. Он пишет:

«Первое видение, вид моего собственного мертвого тела, было значи­тельно четче, чем это бывает, когда смотришь телевизор. Мое тело безжиз­ненно лежало на животе. Я парил в воздухе, но не в таком пространстве, о котором часто говорят. Я рассматривал своё тело сверху под диагональным углом с большим интересом. Я не могу вспомнить, был я одет или нет. Вско­ре я заметил также, что могу заниматься другими вещами, не только моим осиротевшим телом. Я был свободен не только от силы тяготения, но и от всех других ограничений, существующих для человека. Я мог летать, я чув­ствовал себя преображенным.

Затем передо мной возникло темное пространство без света, которое представляло собой вход в некий туннель. Я влетел в него и стал быстро-быстро продвигаться вперед и, наконец, увидел на некотором расстоянии свет от какого-то круглого предмета. Когда я пролетел еще немного даль­ше, свет стал больше похожим на свет солнца на горизонте... В конце тун­неля передо мной возникло небывалое явление: сияющее оранжево-жел­тое нечто, совершенное по красоте; это место представлялось превосходным для жизни.

Когда я покинул туннель, я вошел в сияющую прекрасную страну, в бесконечное пространство, в нескончаемое время... Это было совершен­ное пространство. Там я увидел удивительных созданий: львов и других существ, исполненных грации и совершенной красоты, находящейся за пределами любых представлений. Я увидел также нескольких людей; одни были одеты, другие нет. Одежда, казавшаяся прозрачной, была украше­нием, но не тем, которое нам знакомо; казалось, что рука двигалась сквозь одежду, не встречая какого-либо сопротивления. Люди, все необыкновен­но прекрасные, были теми, кем я все время интересовался: мой отец (умер­ший 25 лет назад), Зигмунд Фрейд и Чарльз Дарвин (о которых я много лет писал, читал и рассказывал как преподаватель). Каждый там, как ка­залось, обладал знанием столь же ярким и блестящим, как сам свет. И я тоже обладал им. Конечно же, я не был знаком прежде с подобными явле­ниями и не верил в них, но они были таковы, словно я всегда их знал... Я перестал летать, мой интерес переключился на новые феномены. Я пред­принимал превращения по своему усмотрению. Я знал всё, что должен был делать, чтобы познакомиться с интересной личностью, непринужден­но и непосредственно постигая ее суть. Слова не могли быть средством передачи столь универсального знания». Галлагер не стал шаманом, но производил впечатление очень изменившегося.

Он распростился с конкурентным образом мышления, перестал на­капливать материальные ценности, не испытывал больше страха перед смертью и отдался жизни моментам. Он знал теперь, что мы всегда из­лучаем свет, что мы с рождения излучающие свет существа, наделен­ные совершенным знанием, и только земные условия жизни не позволя­ют нам всё это осознать. В заключение я хотел бы пересказать историю Николая Маркова, сибирского шамана, которая позволяет сделать вы­вод о новом пространстве святого и священного. Собирая дрова на вос­точном берегу Лены, Марков подхватил простуду. Дома у него подня­лась температура. Он ощущал себя колесом, перекатывающимся то туда, то сюда. В голове все кружилось. Внезапно он увидел себя стоящим на льду Лены, и перед ним возник шаман Зюёдерке, который призвал его вскарабкаться вместе с ним на ель. «Я сделаю тебя шаманом, — сказал Зюёдерке. — Я проведу тебя через трижды девять олох наверх». Внезап­но в пропасти под ними что-то зазвучало, и на ель опустился умерший много лет назад шаман Кюстах. Кюстах велел Зюёдерке дать Маркову своё шаманское одеяние, что тот сделал без всякого сопротивления. За­тем Кюстах захотел провести его наверх через трижды девять олох. Мар­ков рассказывает:

«И я пошел, как мне казалось, ступая в след шамана, по островам Лены и внезапно оказался рядом с Кюстахом... Мы стали, оба танцуя, подниматься в верхнюю страну, сначала так, как будто мы двигались по земле... И я пытался перегнать шамана, то слева, то справа. Я спрашивал его: «У тебя разве нет сил идти быстрее, чем сейчас?» Мне казалось, что он двигался медленнее, чем мог. Шаман ответил: «Я не могу быстрее. Если хочешь идти вперед, держись на расстоянии, освещаемым огнем моих глаз». Я перегнал шамана. Далеко вперед светил огонь его глаз. Мы двигались туда, мы танцевали. Казалось, что мы летим. Вскоре я прибыл в девятый «олох». До сих пор я летел по тёмной стране, но те­перь оказался в местности, излучающей райский свет. Отовсюду прихо­дили люди, которые спрашивали: «Куда ты направляешься?» Я отвечал: «Меня ведет шаман Кюстах к трижды девятому олоху, чтобы у своего места сделать меня шаманом. Там он хочет получить согласие своих людей». Эти люди похвалили меня и сказали: «Ты на верном пути — ты превосходный человек!* Я повернулся и увидел: вот подходит шаман Кюстах. Его глаза горели и сверкали, как огонь, как раскалённый сосуд. Он подошел и сел рядом со мной. Затем он обратился к собравшимся и сказал: «Это долго питаемое мною дитя хотел забрать у меня шаман Зю­ёдерке. Я перехватил его и вот он со мной. Вы согласны, если я сделаю его шаманом?» Люди ответили: «Продолжайте ваш путь! Как же мы не примем человека, который превзойдет тебя самого?» В танце продолжа­ли мы свой путь. Мы пролетели вновь девять олох и прибыли в чистую светлую страну. Она напоминала нашу землю; вокруг лежал снег, и было много дорог. Вновь со всех сторон приходили люди, все, как на подбор, высокого роста. Вновь они спрашивали меня, куда мы держим путь. Шаман ответил им: «Вот человек, который родился на средней земле. Я хочу поставить его вместо себя». Люди сказали ему: «Тогда тебе надо торопиться к тому месту, где ты родился». И мы вновь начали поднимать­ся через девять олох».

Когда они, наконец, прибыли, достигнув трижды девятого олоха, в удиви­тельную светлую землю, в жилище Кюстаха, собравшиеся люди объявили:

«Грехи и злоупотребления умножились на средней земле в невероят­ных размерах. Этот густой мрак распространился там до девятого нижнего олоха. Средний мир совершенно испорчен и отравлен. Возвращайтесь оба и будьте на уровне девятого олоха. Мы пошлем туда множество шаманов. Они очистят на девятом уровне среднюю землю от грехов и преступлений и обновят её. Ведь её лицо так повреждено..». (Ksenofontov, в Friedrich/ Buddruss, 1955, 124).

Таким образом, они вернулись на нижний уровень среднего мира; он был плотно окутан темным дымом. Сверху пришло много шаманов, они освятили своими молитвами средний мир, очистили его корку от растлевающих насло­ений. Эти шаманы пришли на среднюю землю, чтобы лечить болезни. Преж­де чем Марков погрузился полностью в средний мир, шаманы заставили его облететь этот мир вокруг. Он описывает Америку, где видел большие кораб­ли, и Китай; затем он вновь проснулся в земном мире. Во время своего путе­шествия по небу он лежал ничком и долго шептал про себя.

Жившим вместе с ним он заявил, что возьмет теперь на себя обязан­ности шамана Кюстаха, чтобы удалить с земли грехи людей; что на небе уже готовы для него шаманское одеяние и барабан. Его род, однако, вос­препятствовал его попытке сделаться шаманом, то есть принести с неба своё шаманское одеяние, и один из прибывших шаманов вытянул из него его новую духовную силу. Так до времени окончился для него путь ша­мана.

В этом сообщении мы вновь встречаемся с духами шаманов, которые считают, что им положено заботиться о преемниках шаманов в земной жиз­ни. Их интерес к нашему миру не затухает со смертью, они остаются во власти своего рода или помогают не принадлежащим их роду людям быть допущенными в более высокие сферы сознания.

Приведенный пример показывает, что при этом могут проявиться раз­личия между духами шаманов. Классический пример этого проявляется в истории о трех мировых уровнях, которые преодолеваются индивидом в полете ступень за ступенью и на каждом из них люди задерживаются. При этом меняется степень святости, которая на высшей ступени достигает не­вероятной силы в своем блеске.

На путешествие за пределы пространства и времени имеют право лишь великие шаманы. Душа должна при этом покидать тело, что достижимо лишь благодаря глубокой концентрации. Для человека западного мира, который не признает ни души, ни царства мертвых, ни жизни после смерти, едва ли постижимо это представление. В моей первой книге я подробно остановил­ся на этом вопросе.

Здесь надо сказать только следующее: исследователи процессов смерти и умирания собрали свидетельства тысяч современных людей, познавших бли­зость смерти, людей, покидавших свое тело во время несчастного случая или тяжелой болезни. Все сообщения реанимированных пациентов обнаружива­ют те же примеры и те же мотивы, которые встречаются во время «одиссеи» шаманов в потусторонний мир. Это нельзя больше ни отрицать, ни замалчи­вать. Мы стоим перед открытием феномена духа, которому потребуется еще много времени, чтобы быть признанным и осмысленным современной наукой. Это простейшее из переживаний, на которое способен человек, одно из самых первых, которому люди тысячелетиями уделяли внимание и которое составля­ет ядро многих религий, во всяком случае, всех племенных верований.

Я показал, как путешествие сознания в царство мертвых влечет за со­бой духовное перевоплощение и как некоторые люди, так сказать, «спуска­ются с неба», приобретя небывалые целительные силы. Современные ис­следователи процессов смерти и сверхчувственных состояний идут сегодня след в след за шаманом. Их цель — отщепить от тела в систематически кон­тролируемых условиях это нечто, душу, сознание, биоплазматическое тело, как нам часто хочется это назвать. Когда мы сумеем намеренно и созна­тельно посылать людей в путешествие в “царство мертвых”? Одно очевид­но и об этом свидетельствуют все сообщения “вернувшихся назад”: путешествие в этот мир является «ultima ratio» («последним доводом») всякой терапии, истоком здоровья, источником целительной силы, высшей целью всех древних религий, а также наших современных транспсихических и трансфизических исследований сознания.

3. Белые шаманы

Если в родовых, а также в азиатских высокоразвитых обществах преобразования сознания считаются священными и достойными высоких стремлений, то в нашей культуре это событие, связанное с внутренним посвяще­нием и перевоплощением, приобретает иной смысл, единственно возможный для культуры, освобожденной от древнейших связей и духовного мировоз­зрения, а именно: негативный. Чаще всего медиумы и целители западного мира живут в окружении, которое рассматривает их опыт как противоесте­ственный, как болезнь духа, а медиумические связи низводит до уровня нормальных психологических галлюцинаций. Характерна в этом плане ис­тория известного американского медиума Ольги Ворралс. Она пишет:

«К этому времени — мне было три года — моим родителям открылось, что они имеют ребенка с пугающим тягостным даром: даром слышать и ви­деть тех, кто умер... Усугубляющим было то, что я описывала людей, кото­рых знали мои родители у себя на родине и которые, о чем им не было изве­стно, между тем умерли. Эти явления очень смущали моих родителей... Я была единственной из одиннадцати детей, видевшей вещи, которые никто не мог видеть, могла делать предсказания, над которыми смеялись, но кото­рые, однако, сбывались к замешательству и ужасу родителей.

Мои истории об умерших побудили моего отца заказать мессу для этих усопших душ, чтобы они обрели покой, но они продолжали мне являться и не казались исполненными злой воли. Зажигались свечи и читались молитвы, чтобы освободить меня от такого мешающего и смущающего своеобразия. Вместо освобождения этот дар развился сильнее и приобрел для меня еще большее значение. Через какое-то время мои родители поняли: они не смо­гут изменить или устранить мою способность видеть эти вещи по ночам. Они приняли меня как то, чем я была, — как загадку» (Worrall, I965, 85).

Искажение и извращение трансперсонального опыта в нашей повсед­невной жизни проявляется в отношении медиума к его собственному пе­реживанию: он противится трансформации и оказывает ей сопротивле­ние, пробует себя в ничего не говорящих объяснениях всем и всего, перенимает общепринятые психологические и психиатрические образцы толкования и, по возможности, избегает всякого отклоняющегося от нормы преобразования сознания. Такая форма защиты, из страха быть погло­щенным и захваченным более могущественной силой, обнаруживает себя во всех культурах, однако гигантски усиливается в западной, благодаря учению о болезнях. Те несчастные, которые оказались в ведении психиат­ров, запутались в ловушках экспертов-психологов, имеют мало шансов получить обнадеживающее объяснение происшедшего с ними. Характер­но, что многие полагают, что они — единственные люди, с которыми происходит подобное, они чувствуют себя беспомощными, потерянными и цепляются за каждое теоретическое объяснение, которое только прихо­дит им на ум, но это еще больше ухудшает их состояние. Если какой-то личности повезло и она приходит в соприкосновение с эзотерическим или с какой-то формой магически-естественного понимания мира, то возника­ет первое предчувствие, благодаря которому духовные изменения видят­ся в позитивном свете.

Конечно, путь, по которому должна пройти душа, ухабист, это путь про­фанации интуитивного знания сквозь шпицрутены враждебного саркастического мира, который сталкивает сверхсознательный опыт в болото уче­ния о неврозах и нарушениях психики. Большинство сообщений о спонтанной духовной самореализации обнаруживает боязнь их авторов потерять рассудок, что в значительной степени поддерживается внешним окружением. Если родители, родственники или супруги приводят человека к невропатологу, в кабинет ЭЭГ, к психоаналитику и если все они не могут поставить соответствующий диагноз, будучи связанными стандартами ус­ловностей, то человек вновь остается наедине с самим собой. Случаи пока­зывают, как эти люди неосознанно развивают сами в себе формы самоисцеления, которые интуитивно следуют духовной традиции и вырастают сами собой из души.

Символы нашей культуры, обозначающие ментальное перевоплощение, негативны: больницы, шизофрения, исследование мозговой активности, одурманивающие психику таблетки, изоляция от общества. Как много не­признанных шаманов, медиумов и святых наполняет психиатрические клиники, порожденные рационализмом, какие силы в долгой истории психиат­рии искалечены и обезглавлены, скольких людей психология низвела путем уничижения их психики до состояния бездумных роботов? Духовный климат нашей культуры уже в самом начале чинит препятствия развитию ша­манского опыта, искажает его до уровня невротической, психотической клоунады. Однако преображение не дает себя истребить путем табуирова ния со стороны общества. Духовный опыт является надисторическим, над культурным явлением и обнаруживает себя всякий раз вновь в отдельной личности. Некоторым из этих «западных шаманов» я хотел бы предоста­вить здесь слово. Я хотел бы показать этим: между шаманами, медиумами и обладающими сверхъестественными способностями людьми нашей культуры нет различий. Процессы духовного преображения, расширение внутрен­ней перспективы всегда одинаковы.

Предродовое спокойствие

Описываемое здесь развитие загадочной болезни путем барабанной те­рапии не связано с переживанием посвящения в шаманы. У Карла Леветта, американского психолога, в то время, как он приобщался кдуховному опы­ту индейского учителя, развились болезненные соматические симптомы.

«Внезапно из меня вырвалась наружу серия мощных неконтролируе­мых вибраций и электрических разрядов. Казалось, будто какая-то скала была брошена в середину тихой деревни». Что-то, казалось, стремилось оторваться от его тела. В области желудка возникла мышечная судорога. Спазмы поглотили его силы, и он был не в состоянии последовать совету своего учителя мысленно подсоединиться к этому потоку энергии. В самое неподходящее время он должен был принимать особую пищу, но старался, однако, воздержаться от еды, насколько это было возможно, так как боли после этого усиливались. Случайно, чтобы найти какое-нибудь занятие для отвлечения, он купил барабан, на котором ежедневно играл. Через некото­рое время случилась странная вещь:

«Однажды, когда я предавался моему занятию, я испугался. Мне стало ясно, что барабан звучал не от моих ударов, а от чего-то еще. Поначалу не поверив, потом я убедился, что это так. Барабан продолжал играть совер­шенно ритмично, но абсолютно без моего участия. Сразу вслед за этим мое тело скрутило судорогой, и потоки энергии вырвались из моего нутра, пре­вратившись в «очаги жидкого света», который наполнял каждую клетку моего тела. Все представления, которыми я жил, исчезли, когда я почувствовал себя растворенным в этом сверкающем потоке. Внезапно я заме­тил: судороги прекратились. Голос во мне закричал; «Болей больше нет! Они ушли! Ты их победил!»

Мой всюду вмешивающийся рассудок постарался мне объяснить, что происходящее невозможно — хотя мои руки были очевидно подключены к бесконечному гармоничному потоку энергии. Не логикой или прошлым опытом, а благодаря ясному реальному чувству я познал это. Невероятно, но этот барабанный бой был порожден вечной сверхъестественной несок­рушимой силой; я не чувствовал никакого сопротивления, а только увле­ченность. Барабанный бой сделался глуше, когда энергия временно осла­бела, но затем она вновь набрала силу, перейдя постепенно обратно внутрь меня самого. Я предчувствовал то, что ко мне приближалось, но был бессилен это остановить — судороги возобновились». Эти судороги возника­ли, как предсказал учитель, в ритме боя барабана, классического инстру­мента шаманов для пробуждения состояния транса. «Его барабанило» или «нечто из него самого производило барабанную дробь». Он чувствует себя впервые приводящимся в движение ритмом, возникает ощущение «движения по течению» — вплоть до пика экстатических переживаний (Csikszentmihalyi, 1957):

«Я находился, очевидно, на каком-то верном пути, так как, когда нахлы­нул поток энергии, по моему телу пробежали озноб и пощипывание. Волны тока пробежали по носу, рту, ушам, глазам и гениталиям, и, наконец, сквозь поры моей кожи стали продвигаться по мириадам внутренних трещин и щелей, побуждая тугие мускулы к естественным и координированным дви­жениям. В качестве компенсации моей неспособности передвигаться пол­ностью нормально начали возникать картины, подобные диапозитивам, кар­тины прыжков, прыжков через препятствие, скольжения вниз, в расщелину, мотивы солнечной вспышки и римских огней, взрывающихся и расходящих­ся спиралей и сверкающих красок; мое существо было растерто в мельчай­шие частички золотой пыли, которые проплывали мимо в длинном ряду». Ритм барабанного боя расслабил его мускулатуру, одновременно ослабли оптические явления: показатель освобождения во всех плоскостях. Поток энергии прорывается сквозь панцирь его характера, разрушает внутренние барьеры и заставляет их взорваться фейерверком мускульных, зрительных и духовных вспышек в едином экстазе: этакий парад высвобождения зас­тывшей энергии.

«Я думал о том, как бы ослабить интенсивность энергии до переноси­мых пределов, что мне как бы удалось путем медленного, но уверенного продвижения сквозь структурированное «я». Повторяя различные предло­жения, я экспериментировал, продолжая при этом бить в барабан и удов­летворился, наконец, фразой: “Моя жизнь в твоих руках”. Слоги возника­ли совершенно в соответствии с ритмом барабанного боя:

«Моя жизнь,

моя жизнь,

моя жизнь в твоих руках».

Я стал единым целым с водой — с приливами и отливами, с волнами; с дождем, со жгучей жаждой, с хранящей и питающей жизнью. Я был солн­цем — расплавленным огненным шаром; согревающей солнечной системой, дневным светом, лунным сиянием. Я был воздухом, дыханием жизни, не­прекращающейся борьбой; океаническим ветром; карликом в бесконечном универсуме. Я потерялся в недрах этих элементов, это привело меня к сути бытия. Но здесь, казалось, было еще нечто большее. Я знал, что не имеет смысла думать о том, что приближалось ко мне, но пытался это делать. «У меня нет выхода», — думал я. Когда я перестал думать, поток мыслей пре­рвался. Внезапно я понял со всей отчетливостью: я боялся отдать моё струк­турированное «я» состоянию абсолютного ничто».

И тогда из него вырвалось наружу это пение, которое слилось с вибра­цией барабана в единое целое. Это классическое шаманское песнопение, символизирующее мощь, песнь торжества сверхсознания над сознанием. Во всех сообщениях о посвящении в шаманы мы обнаруживаем эту песнь шаманской мощи, как я окрестил её. Ритм песни является выражением внутреннего раскрепощения, плавно текущего потока энергии, пульсиру­ющей жизни. В песнопении, во всеохватной формуле, выражено его сиюминутное бытие. Для всех этих песен характерна удивительная простота и взволнованность. Мы имеем здесь дело не с возвышенным искусством поэзии или барочными стихами и отшлифованными рифмами. Совсем на­против, книга «Моя жизнь в твоих руках» Леветта являет собой суть но­вой философии и мудрости тела. Произнося эти слова, он объединяет себя со всеми силами природы и проявлениями жизни и осуществляет то, что Гюстав Флобер вкладывает в уста Святого Антония: «Мне хотелось бы летать, плавать, лаять, блеять, мычать; я хотел бы иметь крылья, щиток, как у насекомых, кору; хотел бы выпускать дым, носить хобот, уметь об­вивать своё тело, делиться и проникать всюду, струиться запахами, рас­пускаться как растение, течь как вода, вибрировать как звук, мерцать как свет, принимать всякую форму, проникать в каждый атом, опускаться на дно материи — быть материей».

На переднем плане экстатического путешествия Леветта сквозь формы и образы бытия находится растворение его «эго», которое значительно пре­восходит то, что происходит с ним при движении сквозь ритмы всего живо­го, — это полное уничтожение в абсолютном Ничто... Затем он прерывает свои игры с формой, и страх перед полным растворением выводит после­дние остатки эгоистического тщеславия. Но он начинает все время с ново­го, отваживается на проникновение в неизвестное, шаг за шагом прощупы­вает он путь.

«Какое-то время проиграв на барабане, я обратил внимание на глу­бокую тишину, заполнившую пространство. Контраст между неистовым боем барабана и тишиной, последовавшей затем, вызвал во мне жуткую пустоту. Меня затягивало в эту тишину. Я вновь начал барабанить в очень быстром темпе, очень громко, остановился и подождал. Чем доль­ше я ждал, тем глубже и пронзительнее становилась тишина. Я достиг нижней точки чистоты и прыгнул в некое аморфное поле. На меня про­лился ледяной дождь. Я предположил, что где-то позади парила смерть, я потерял ощущение всякого пространства. Затем я услышал слабый звук, который постепенно делался громче, стал распадаться на части и формировать слова:

ее, ell, ey, ее

pee, bell, bey, bee,

pre-belly baby! (внутриутробное бэби).

Я находился у истока жизни, был зародышем в водовороте. Этот водо­ворот привел к отпадению всех оболочек моего существа и обнажению са­мого ядра. Движение замедлилось, а время замерло на нулевой точке. Не­весомый, я устремился к ней. Мыслей не было, лишь ощущение абсолютного отсутствия формы. Пульсация, подобная сердцебиению, ощущалась где-то рядом. Хотя это текущее пространство окружали звуки и движение, я оста­вался вне их воздействия в глубоком покое. Без какого-либо предваритель­ного предупреждения я упал в пустоту без верха и низа. Затем меня разорвало, мои атомы разлетелись во всех направлениях. В следующее мгновение я вновь оказался в абсолютной тишине, если не считать отблесков света, как от падающих звезд».

В конце концов, через два года боли и мучений, страдание разрешается временной остановкой у истоков жизни. Перед тем ему является видение женщины, окруженной, как оболочкой, пульсирующей аурой, из которой медленно вырастает нечто подобное Мировой Матери, и он превращается во «внутриутробное бэби» («Pre-belly-baby»): космическая мать рождает кос­мического отца; оба обнимаются во взаимной глубокой симпатии, сливают­ся друг с другом, и Леветт скользит в утробу Великой Матери; мощное си­ловое поле вытягивает из него его судорожные состояния — самоотдача, потеря самого себя внутри трансперсональных фигур открывает ему неска­занное ощущение свободы.

Если коллеги Леветта, шаманы и святые всех народов, спускаются к Матери животных, к архетипу Великой Матери, то он сам возвращается к истоку своей жизни, назад в зародышевое состояние. Оболочки, возник­шие в процессе развития его «эго», спадают, и открывается ядро его суще­ствования, пра-зародыш, и время останавливается: приходит священное время.

Когда он прекратил бить в барабан, продолжилось переживание тиши­ны и усилилось до состояния, граничащего со смертью. Исчезли координа­ты физического мира, и из ничего вловь развился звук, который превратил­ся в новую песнь, как бы являющуюся выражением предсмертного существования. Барабан проводит его рядом со смертью и снимает слой за слоем затверделые оболочки его структуры. Таким же образом духи дробят на кусочки шамана, попавшего в преисподнюю, чтобы наделить его более совершенной и обладающей большей силой, психикой. С прекращением существования времени заканчивается жизнь его «я», оно взрывается и рас­падается на атомы. То, что остается затем, есть «абсолютный покой».

Самоисцеление

Сара Картвригт (Sarah Cartwright) заболела в 23 года. К этому време­ни она уже родила 4 детей и теперь была инвалидом. Её нервная система была ослаблена, она не владела своими чувствами и незначительнейшие поводы приводили к истерическим припадкам. Врачи были бессильны. В течение пяти лет она могла лишь с трудом передвигаться и была не в со­стоянии перешагнуть через небольшой порог. Внезапную перемену в себе и самоисцеление после страдания она описывает следующим образом (Cartwright, 1884):

«Нечто новое и чужеродное пришло однажды совершенно внезапно в мою жизнь. Как-то вечером я сидела у стола, моя правая рука вдруг слегка онемела, мускулы сжались. Рука взялась за доску и грифель, и я стала пи­сать, сама не зная что. Почерк походил на мой, но написанное обнаружива­ло мало смысла. Мне удалось составить рецепт из ботанических названий различных растений. Это не стало большим сюрпризом для меня, однако я подивилась тому, что означали эти названия, а моя рука тем временем взя­лась за грифель и начала, не отрываясь, подробно рисовать листья, соцве­тья и корни растений и надписывать соответствующие названия. Теперь я знаю, что это было средство от моей болезни и целебное средство для пре­одоления слабости нервной системы».

Однажды она записала так же автоматически, что ей следует пойти в темную тихую комнату;

«Из любопытства я решила это сделать и, когда вошла в комнату, мгно­венно получила электрический разряд, пробежавший от затылка до пяток, который заставил вибрировать каждый нерв моего тела. Это повторялось ежедневно. Затем письмо прекратилось, и я сделала открытие: я могла под­ниматься и спускаться по лестнице без признаков слабости, от которой так долго страдала».

Она умалчивает о своем своеобразном самоисцелении и пытается от­казаться от влияния этого «внешнего интеллекта». Но «эти силы» по­буждают её против собственной воли целить других людей, и она под давлением соглашается на договор, по которому предоставляет себя в их распоряжение, а те, в свою очередь, обещают поддерживать её во всех жизненных ситуациях. Вскоре развивается её ясновидение и начинается карьера целительницы. История болезни Сары Картвригт и её стихий­ное исцеление соответствуют хорошо знакомому образцу посвящения в шаманы: тяжелое многолетнее страдание, отсутствие помощи со сторо­ны традиционной медицины, источник не человеческого происхождения, удивительное и никем не ожидаемое исцеление; попытка освободиться от сверхъестественных бессознательных сил, требование со стороны этих сил выбрать определенный жизненный путь и капитуляция перед этим непреклонным требованием; подчинение судьбе, начало нового жиз­ненного пути и согласие, признав латентные экстрасенсорные способ­ности, служить человечеству и, наконец, дальнейшее развитие паранор­мальных способностей...

В родовой культуре Сара Картвригт не смогла бы избежать посвящения в шаманы.

В нашем обществе она стала духовной целительницей.

Триада — болезнь, самоисцеление, развитие целебных способностей — это универсальная трансперсональная модель, от постижения которой мы еще достаточно далеки. Совершенно очевидно, что болезнь оказыва­ет влияние на высвобождение основополагающих психических форм по­знания, которые в дальнейшем значительно превосходят обычные фор­мы проявления интеллекта и сферы чувств. Заявляют о себе сверхчувственные формы восприятия и практической деятельности, ко­торые с древнейших времен обладали для людей притягательной силой и давали повод понимать универсум как создание непостижимого для человека движущего начала.

Медицина духов

Редким примером того, как целитель, воздействующий психическими методами, может возвыситься до народного героя, является история Ариго, или Джозе Педро де Фрейтас.

Сперва Ариго был простым рабочим-взрывником, который занимался в маленьком бразильском городке в горах политической деятельностью. Его становление в качестве целителя началось с появления галлюцинаций, в которых ему постоянно являлся из потустороннего мира дух врача и призы­вал подчиниться своим требованиям, обещая в противном случае не давать ему покоя. Как-то ночью Ариго увидел во сне операционный стол, вокруг которого работало много хирургов. Среди медиков находился человек, который говорил с тем же акцентом, что и голос, который так долго напоми­нал о себе Ариго. Галлюцинация достигла предельной силы, когда врач со знакомым голосом представился как доктор Адольфо Фриц, погибший, по его словам, в первой мировой войне. Он сказал, что долго наблюдает за Ариго и выбрал его за доброту и дружелюбие в продолжатели своего дела. И если он, Ариго, хочет обрести покой, он должен отныне помогать больным, про­сто держа при этом в руках распятие. Ариго показалось, что фигура совер­шенно реально стоит против него и само приказание не допускало сопро­тивления. Собравшись с силами, Ариго обратился в бегство, крича, выпрыгнул из постели и голым выбежал на улицу.

После этого Ариго подвергся психиатрическому обследованию, но при­знаки нарушений не были обнаружены. Экзорцизм, предпринятый католи­ческой церковью, не освободил его ни от обморочных состояний, ни от опи­санных явлений.

Вскоре он стал относиться к этому спокойно, как к природному явлению, так как сила, которой они достигли, делала его неспособным защищаться от них. И теперь он хотел выяснить, что бы произошло, уступи он требованиям этого доктора Фрица. Он предпринял попытку исцеления: отнял костыли у известного городского инвалида и приказал ему бежать. Через мгновенье тот мог уже пользоваться снова собственными ногами. Удивленный собственным успехом, он испытал себя на своих друзьях. И хотя он отдавал распоряжения без всякого собственного участия, исцеление происходило мгновенно.

В конце концов церковь призвала его к ответственности и добилась, чтобы он был представлен вновь различным психиатрам, которые были снис­ходительны к нему, так как боли и галлюцинации терзали его с еще боль­шей силой. Его беспокоило также то, как быть с рестораном, которым он владел и с политическими обязанностями.

Вскоре сопротивление Ариго было сломлено: он начал целить боль­ных, как казалось, совершенно самостоятельно; его лечение давало мгно­венный успех. В то время, когда он занимался исцелением, видения и го­ловные боли притуплялись. Несколько лет спустя он организовал настоящую практику, вопреки тюремному заключению и длительному недоброжелательству со стороны церкви, но при поддержке жителей сво­его родного городка и многих тысяч больных, которым он помог. Само ле­чение длилось часто всего несколько секунд, при этом он оперировал ржа­вым ножом в состоянии полутранса, выражение его лица при этом менялось, становясь почти надменным, а речь приобретала немецкий ак­цент. В такие минуты он утверждал, что является доктором Фрицем и что оперирует и выписывает рецепты не он, а доктор Фриц; он же, едва глядя в них, почти автоматически оставлял на бумаге каракули. Эти рецепты соответствовали общепринятым медицинским требованиям, а многие из указанных в них медикаментов появились совсем недавно. Во всяком слу­чае, медицинская терминология, которую использовал Ариго в состоянии транса и одержимости духом, значительно превосходила его знания, ко-

торыми он располагал в нормальном состоянии. Во время своих операций он не имел никаких вспомогательных средств, кроме старого перочинного ножа. Он не придавал значения ни антисептике, ни анестезии, и под его рукой пациенты не чувствовали боли, а их раны не кровоточили. Часто он оперировал, вообще не глядя на то, что делает. При этом он общался с другими пациентами. Так он вел себя, проводя даже сложные операции на голове и на глазах. Ариго занимался практикой в течение почти 20 лет и исцелил за это время тысячи пациентов. Убедившись в существовании спиритических сил, чему он долгое время противился как добрый като­лик, он поверил, что через него в самом деле действует некий умерший немецкий доктор Фриц и другие потусторонние помощники. Наряду с док­тором, Ариго поддерживали еще многие духи-союзники, среди которых был один монах, живший в XIII веке.

Различные группы американских врачей поддерживали Ариго, удосто­веряли документально его успехи как целителя, исключая возможность какого-либо обмана, но.не могли постичь механизмов целения. Ариго не брал ни денег, ни подарков за свою деятельность; он выполнял свою работу исправно, как ночной сторож, и, хотя он лечил каждую неделю до 1500 па­циентов со всего мира, казалось, никогда не уставал.

Ариго погиб в 1971 году во время автокатастрофы, которую точно пред­сказал. Это произошло как раз в то время, когда тогдашний президент Бра­зилии Кубичек, личный пациент и друг Ариго, организовал национальный фонд и национальный комитет для его поддержки (Fuller, 1974).

Мы встречаемся в случае с бразильским целителем Ариго, как и в исто­рии многих шаманов, вначале с бурным протестом против вступления в союз с миром духов. В конце концов сила сопротивления ослабевает, и он согла­шается на роль безвольного инструмента потусторонних сил.

Ариго никогда сам не претендовал на то, чтобы быть целителем или обла­дать прочими дарованиями; он остался простым скромным человеком, кото­рый чувствовал себя обязанным уменьшать страдания людей. После его смер­ти появились признаки того, что одним из его братьев овладели те же явления, которыми было отмечено начало деятельности Ариго как целителя. Это оз­начало, что доктор Фриц хотел продолжить свое дело в теле его брата.

Он умирает и возвращается, имея двойной мозг

Упав с лестницы, маляр Петер Хуркос (1970) пережил тяжелую мозго­вую травму в области гипоталамуса, шишковидной железы и основания черепа, результатом чего стало шизофреническое состояние с потерей ори­ентации: он утратил способность концентрироваться и принимать решения, его интеллектуальный уровень соответствовал десятилетнему возрасту. Однако различными тестами выявлялись у него новые способности. Он мог осознанно и вполне контролируемо передавать мысли телепатическим спо­собом, узнавать о событиях в жизни других людей; говорить о людях и пред­метах независимо от того, как далеко они находились.

Как и Эдгар Кейси (Edgar Cayce), известный американский целитель, Хуркос был в юности интровертом, замкнутым, витающим в фантазиях ре­бенком. Во время своего падения Хуркос ударился головой, Кейс получил удар по голове баскетбольным мячом. Оба потом в состоянии транса могли говорить на иностранных языках. Как и Кейса, родившегося с молоком в груди, Хуркоса при рождении сопровождали необычные явления: он родил­ся с «caul» на голове, родом вуали, которая должна была быть раскрыта и удалена, чтобы новорожденный мог дышать. В Голландии, родине Хуркоса, говорят в этом случае о «шлеме», «Fliess». «Шлем» имел в медицинском фоль­клоре много значений. Он символизировал тайну: принято полагать, что рожденный со «шлемом» в голландских народных преданиях обладал спо­собностью смотреть в будущее.

Новорожденный чуть было не умер по причине этих родовых осложне­ний, но выжил, хотя и был слепым первые шесть месяцев своей жизни, а в первые годы предпочитал тенистые места и темноту. Хотя его необычные способности стали заметными только после несчастного случая, его роди­тели и друзья говорят о нем как о своеобразном ребенке, который всегда был один и видел вещи, остававшиеся невидимыми для других.

Вуаль вокруг головы младенца врачи смогли удалить спустя несколько часов после рождения, операция на глазах оказалась успешной лишь через 6 месяцев, однако у Хуркоса всю жизнь были проблемы со зрением.

После падения с лестницы Хуркос без сознания находился в больнице и не помнил многие вещи. Забылись имена, даты и лица, членов своей семьи он узнавал лишь по голосам. И сегодня он не запоминает никаких имен и телефонных номеров, в том числе и свои собственные. Случай, с ним про­исшедший, он описывает следующим образом:

«За то мгновенье, пока я летел вниз, у меня перед глазами за несколько секунд прошла вся моя жизнь — и внезапно все потемнело. Позднее мне опять захотелось туда, откуда я пришел и где было так прекрасно. Там были замечательные цветы и музыка, и все было совсем по-другому. Даже тюль­пан выглядел иначе, гораздо прекраснее, чем обычный тюльпан. Да, я ви­дел цветы и горы, фантастические горы» (218).

Его предсмертное переживание обнаруживает характерный ретроспек­тивный взгляд на прожитую жизнь: ощущение внезапной темноты, в кото­рой обнаруживается движение по туннелю, и затем вид сияющего ландшаф­та, описание которого мы так часто находим.

Хуркос услышал странные звуки, ему казалось, что он лишился соб­ственного сознания, он увидел картины и услышал голоса, от которых стре­мился всеми силами освободиться:

«Когда я прикоснулся к кувшину с водой у моей постели, я услышал звуки. Когда я схватился за стену, я одновременно услышал звуки и увидел различные вещи. Иногда я прикрывался подушкой, чтобы ничего больше не видеть и не слышать, но звуки и картины вновь проникали ко мне. Даже когда я спал, мое сознание отправлялось к тем местам, которых я до того никогда не видел...» (46).

Сам того не желая, он видел будущее людей, что приводило его в особое беспокойство. Свою тогдашнюю жизнь он описывает как кошмарный сон, а себя самого после несчастного случая описывает как некоего субъекта, имеющего два мозга, свой собственный и чужой. Окружавшим его также бросилась в глаза эта перемена личности:

«Я вспоминаю, что, когда падал, я не хотел умереть. Затем внезапно все стало черным. Когда я пробудился, я лишился собственного сознания. Так я приобрел свой новый дар. Внезапно я почувствовал, что обладаю созна­нием другой личности. Мои отец и мать полагали: «Он уже не прежний Петер», и говорили: «Он умер и вернулся, обладая двойным сознанием» (13).

После возвращения из больницы его странный дар гонит его из дома, он целыми днями бродит по улицам, желая убежать от самого себя. По совету внутреннего голоса в это же время он начинает рисовать:

«Я не могу рисовать то, что я вижу... Я рисую только то, что я видел, будучи без сознания. Я могу рисовать здесь, прямо на полу. Сам удивляясь тому, что я вижу, я берусь за краски. Я ни разу не размышлял над тем, ка­кие краски я должен взять. Я рисую картины также на голове — это совер­шенно безразлично. Я сажусь на пол и рисую также в темноте, но я тем не менее вижу...» (218).

Таким же образом он выучился игре на пианино. Но когда он впервые увидел орган, внутренний голос прошептал ему, что он не должен садиться и играть на нем. Он вспоминал о замечательных мелодиях, которые слышал во время своего падения:

“Я еще ни разу в своей жизни не играл на пианино. Я никогда не брал уроков. Но я почувствовал, что это очень просто и сыграл «Ave Maria» Шуберта и «Варшавский концерт»... Поймите меня, я ничего не пони­маю в музыке, лишь внутренний голос внушает мне звучание. Так же, как я рисую, как я чувствую и смешиваю краски... То, что я вижу своим внутренним глазом, что видится мне в моем сознании, тому и следуют мои руки...” (219).

Некий внутренний голос является первопричиной его паранормальных способностей. «Я не люблю об этом говорить, люди полагают, что я сумасшедший... Это низкий голос (он имитирует голос)..., голос старого челове­ка, кто-то внутри меня» (219). Но, вопреки своим новым взглядам, он не понимает сам себя, о чем свидетельствуют его слова:

«То, к чему я пришел, следующее: мое ли это сознание, что путешеству­ет ночью по тем местам, которых не знаю? Почему я вдруг просыпаюсь но­чью и рисую картины тех мест, которые посетило мое сознание? Это мой дух несет меня вперед, в то время когда я сам сплю...» (219).

Его сознание покидает тело и отправляется в незнакомые места совсем так же, как это происходит у шаманов. Отличие, однако, существует. В начале своей карьеры, как сенситивный человек, Хуркос был совершенно беззащитен перед этими феноменами. Только благодаря контакту с парапсихологами, он полу­чил разъяснение своим необычным способностям. История жизни и страда­ний Хуркоса — характерный пример посвящения в шаманы. Обстоятельства его рождения, которые обнаруживают «его отмеченность», его детство, когда в нем замечают особенного ребенка, и, наконец, случай, который открывает весь спектр экстрасенсорных феноменов — все это соответствует классическому течению шаманского психогенеза. Затем он проходит фазу самоориентации и самостановления в мире, полном загадок, пока сам не признает своего преоб­ражения и нового рождения. Переживания, возникшие в результате несчастного случая, ставшие одновременно предсмертными переживаниями, откры­ли ему до того не известное измерение бытия, которое он представляет в своей живописи. Хуркос объединяет в себе целый спектр шаманского знания: ясно­видение, телепатию, путешествие в потусторонний мир и, конечно, контакт с внутренним голосом — голосом духа-защитника. Как и следует ожидать, Хур­кос не становится священником. Он остается в нашем обществе одиночкой. Свою психическую способность он передает в распоряжение криминальной полиции и в качестве тестируемого совершает длительное путешествие по па-рапсихологическим лабораториям, которые предоставляют ему поддержку и сообщают систему ориентации для его кажущихся абсурдными способностей.

Видения знания

Часто в мое сознание проникают мысли, столь ясно и четко очерченные, что у меня возникает совершенно определенное ощущение, что кто-то мне что-то говорит. Иногдa я, в самом деле, слы­шу голос. Ты бы его не услышал, так как я вос­принимаю его своим внутренним ухом.

В иных случаях я вижу очертания самого духа возле боль­ного и получаю от этого существа сведения о болезни, которые помогают мне при исцелении.

Ольга Ворралл, известная американская

целительница (1965, 41)

4. Исцеление трансом и логика транса

Это так, словно небо и земля соединяются.

Все становится светлым от сияния.

Это maк, как при первом половом соитии.

Словно бежишь, затерявшись, по широкой дороге.

Описание транса индусом Саора Ельвин (1955,476).

Быть в состоянии транса — значит иметь «Лоа», то есть быть одержи­мым божеством. «Понимать, что «Я» должно уйти, когда входит Лоа, зна­чит понимать, что нельзя быть человеком и божеством одновременно» — говорит Майя Дерен (1975, 235), одна из немногих белых, которая училась у вуду на Гаити становиться одержимой. Первым знаком транса для Дерен является «уязвимость» «Я», сокрушение основ нашего «Я», которые вскры­ваются и уступают место другим силам. Вот ее описание собственного опы­та вовремя танца:

«Воздух тяжел и влажен; пытаясь его глотнуть, я чувствую: в мои зады­хающиеся легкие не поступает кислорода. Мои виски стучат. Мои ноги тя­желы, как камни, мускулы напряжены, боли обостряются с каждым движе­нием. Мое существо сконцентрировано на единственной мысли: я должна выдержать.

Теперь я не могу сказать, почему не прекратила этого, кроме того, что где-то у основания всех этих ощущений едва пробивалось предчувствие, что в конце концов выйдешь победителем или побежденным. Приходится это признать. От этого нельзя закрыться. В это мгновенье я была столь сконцентрирована на том, чтобы выстоять, что не могла понять, когда все закончилось, тяжело ли это было, и не могла также сказать, произошло это вдруг или постепенно. Я только заметила сразу, что тот такт, который требовал от меня невероятного внимания, замедлился, и мое сознание получило возможность некоторое время блуждать спокойно и наблюдать, как замечательно слушать барабаны, двигаться навстречу им, делать все это без напряжения, и если хочется более утонченных движений, изящнее изгибать руки, ритмически перебирать пятками или двигаться в раз­ные стороны.

Как это иногда бывает во сне, я могу наблюдать самое себя, могу с удовольствием отмечать, как кружится подол моего белого платья; могу видеть, как в зеркале, как возникает улыбка и мягче становятся губы, как все незаметно превращается в сияние, которое прекраснее всего, что я до сих пор видела. Когда я поворачиваюсь, это выглядит так, словно я гово­рю своему соседу: «Посмотри! Видишь, как все прекрасно!» и замечаю при этом, что остальные находятся на некотором расстоянии, уже образовали кружок зрителей, и все выглядит так, как будто я поражена громом. Я знаю, что та, кого я наблюдаю, это не я сама. И все-таки это я, так как если этот гром поражает меня, мы, двое, объединены на одной левой ноге, которая словно имеет корни в земле. И теперь только ужас. «Вот оно!» Стоя на этой ноге, я ощущаю странное онемение, которое приходит от земли и поднимается дальше по костям, так медленно и ощутимо, как соки, кото­рые струятся вверх по стволу дерева. Я называю это онемением, но это не совсем верно. Чтобы быть более точной, хотя для меня это всего лишь воспоминание, но иначе это невозможно понять, — я должна была бы на­звать это белой темнотой. Белое есть великолепная сторона этого, темно­та — ее ужасная сторона. Это ужасное обладает громадной мощью, и, со­брав последние силы, я срываюсь со своей ноги — я должна двигаться дальше! Должна двигаться! И вновь подхватывать танцевальный ритм ба­рабанов, чтобы цепляться за что-то вокруг меня, что помешает мне укре­питься на опасной земле.

Едва я спасаюсь в движении, как ощущение себя самой раздваивается с новой силой, как в зеркале. Двоится по обе стороны невидимого порога, за пределами оказывается теперь восприятие того, кто наблюдает; все мер­цает, веки дрожат, интервалы между моментами восприятия увеличива­ются. Я вижу танцующего в одном месте, в следующий момент в другом, глядящим в другом направлении, и то, что находится между этими мгно­вениями потеряно, совершенно утрачено. Я чувствую, что эти провалы увеличиваются и что я вскоре совершенно потеряюсь в этом мертвом пространстве и мертвом времени. Сильным ударом барабан вновь возвраща­ет меня к точке левой ноги. Белая темнота начинает вновь спускаться; я срываюсь с моей ноги, это усилие словно катапультирует меня сквозь не­кое широкое пространство, и я приземляюсь на твердую основу из рук и тел, которые меня держат. И они имеют голоса, сильные напористые го­лоса, они поют, и их мелодии меня успокаивают. Я освобождаюсь каждым мускулом, скольжу вновь сквозь широкое пространство и не обретаю рав­новесия до тех пор, пока моя нога твердо не укореняется. Так происходит и дальше: нога укрепляется, затем я вновь срываюсь, долгое падение сквозь пространство, вновь укоренение ноги — как надолго, как часто это будет повторяться, я не знаю. Мой череп — барабан; каждый сильный удар вго­няет в землю ногу, как острие стрелы. Пение гудит в моей голове, в ушах. Этот звук меня потопит! «Почему они не прекращаются! Почему они не прекращаются!» Я не могу вырвать ногу. Я поймана в этот барабан, в этот колодец звуков. Нет ничего, кроме этого. Нет никакого выхода. Белая тем­нота заставляет сильнее бежать кровь в венах моих ног; все это, как бур­ный поток, усиливается, усиливается. Сила, которую я не могу вынести, к которой я чувствую себя не готовой, кажется, разорвет меня! Это для меня слишком много, слишком светло, слишком бело; это темнота. «Помилуй!» — кричит что-то во мне. Я слышу эхо голосов, сильное и жуткое: «Erzulie!» Белая темнота заливает мое тело, достигает моей головы, проглатывает меня. Я оказываюсь втянутой внутрь и в то же время, как от взрыва, лечу вверх. Это все» (243).

Таково ее переживание транса: пластичное, художественное, филоло­гическое. Нам открывается приходящее изнутри ощущение ландшафта. Майя Дерен — режиссер и художница — вероятно, такое восприятие свя­зано с этим. Что здесь является эпизодами, относящимися собственно к трансу? Во-первых, это «ранимость», разрушение границ мира своего «Я», затем боль и мучение, которые исчезают при сужении восприятия и кон­центрации за счет ритма барабанного боя и движений тела. Это приводит к состоянию спонтанности, свободы, непроизвольному, непринужденному движению — танцует не Дерен, она приводится к танцу. Время прыгает от картины к картине — в объективе восприятия. Промежутки между воспри­нятым увеличиваются; но что происходит в промежуточное время? Пусто­та, Ничто, не-Я, лишенное времени пространство. В результате страх, па­ника перед саморазрушением сковывают ее. Затем — раздвоение, возможность наблюдать себя со стороны, расщепление тела и сознания. Это значит, что теперь все происходит словно само собой, никаких искусствен­ных, осознанных танцевальных движений, ни напряжения, ни усталости — тело берет слово. Утрата собственной личности продолжается, но «Я» все еще присутствует. Снова страх, теперь даже жесткое требование, что «Я» должно быть высвобождено, от него должны отказаться, отречься. Это же­сткое требование, этот террор есть тьма. Радость окрашена в сияющий бе­лый цвет. Дуализм страха и радости? Но амбивалентность заканчивается. Решающий шаг на пути к саморазрушению, к постижению «белой тьмы» (белое есть возвышенное, а тьма — пугающее, они объединяются в высшей точке) вызывает транс.В этой пустоте царит отсутствие воспоминаний, здесь движения тела становятся особенно возвышенны; тело и самость хо­тят быть совершенно свободными от табу и терзающих обманов мира своего «Я». Внешнее и внутреннее едины в ощущении: «Моя голова — бара­бан». Истинная, дремлющая в людях сила прорывается. «Пощады»,— кри­чит нечто во мне». Сила берет на себя власть, тело становится лишь инст­рументом. Этот выброс энергии отбрасывает прочь ощущения самого «Я». Взрыв происходит внутри путем прорыва к изменившемуся состоянию сознания — как новое рождение... Позднее, вспоминая свое переживание, она пишет:

«Я вижу все сразу, без задержки в цепочке событий, каждая деталь оди­наково значительна и четка, пока сила различения не навязывает мне вы­ражение глаз и тени носовых отверстий, которые являются лицом. Даже теперь, когда я смотрю, кажется, что я навсегда хочу запомнить этот изна­чальный мир, как будто эти формы уже приобрели значение и перестают быть просто формами..». (246).

Характерным для транса является распадение мира вещей. Что есть вещи, как не фрагменты бытия, искусственно извлеченные из окружающе­го мира, наделенные нами названиями и определенным смыслом, которые существуют не объективно, но лишь относительно нас? Слово, действие, мышление, ощущение — они распадаются и затем собираются вновь, но уже без разделительных линий. Едва мы покидаем мир относительных по­нятий, пред нами внезапно оказывается сияющий мир, с сияющими суще­ствами, с сияющими формами. Я не могу объяснить, почему такое необыч­ное состояние позволяет видеть мир сияющим, как рассказывают об этом многие люди, пережившие измененные состояния сознания. Время и про­странство, причинно-следственные связи расплываются, ослабевают. Де­рен воспринимает все сразу, вне времени. Она приходит в состояние, близ­кое, только лишь близкое, настоящему просветлению, Unio mystica (мистический союз).

Транс как начальная форма просветления

Ларри Петере, этнолог, попытался научиться вхождению в транс у сво­его непальского учителя Бирендры. Его наставник и другие ученики приво­дили себя в состояние духовного экстаза в процессе барабанного боя, ди­кие конвульсии подергивали их тела, и, скрестив ноги, они подпрыгивали на полметра вверх. Петере рассказывает:

«Мы повторяли упражнение много раз; я начинал сам дрожать и затем медленно двигался до тех пор, пока не становился частью такта. После де­сятка или более попыток дрожание переходило в мои ноги. Они дрожали сами по себе, но это «делание не мной» было осознаваемо. Спустя несколь­ко мгновений начинало сотрясаться все мое тело и я, подпрыгивая, передвигался через пространство. Мое внимание было направлено на движе­ния моего тела, глаза оставались закрытыми. Но как только я освоился в окружающем пространстве, я заметил, что вокруг меня происходили и дру­гие вещи, тряска перестала происходить автоматически и погасла в утом­лении.

Вспоминая барабанную дробь этой ночи, я подумал, что мы играли так быстро, как только могли, все в одном ритме — бам-бам-бам-бам-бам-бам — в тройном такте, пока такт, наконец, не сделался быстрее. Это сознательно производимое дрожание казалось с первой же секунды возникающим само по себе, а Бирендра поместил свой особый громкий такт среди моих. Он изменил и ускорил ритм. Я уверен, что он сделал это намеренно. Он ис­пользовал этот метод со всеми своими учениками. Он проводит два или три таких маневра с барабанным боем, пока стук барабана и тряска не стано­вятся самостоятельными. Однажды я трясся так, пока меня не охватил страх, что я могу потерять контроль и буду побежден, после чего вновь подчинил себе мое дергающееся тело. Это было неприятное чувство, оно не травми­ровало меня, но очень подействовало. Мое сердце забилось, и я ощутил, сколь сильно было мое сопротивление на пути к новому опыту. Я не мог заставить себя быть совершенно свободным.

Бирендра взял на себя контроль над ритуалом; он задавал ритм, стены отзывались эхом его барабану. Я следовал его ритму, а мое тело тем вре­менем качалось из стороны в сторону. Я потерял музыкальный ритм внут­ри себя и начал трястись. Бирендра прерывал мой ритм, добавляя в него один-два удара особой силы, и мои удары стали замедляться. Он повторил это два или три раза, и после этого я потерял контроль над собственными движениями. Мое сердце дико билось, я забыл о тряске тела, о барабане и почувствовал, как приподнимаюсь над землей. Ощущалась небывалая энергия. Поначалу казалось, что дрожание исходило от моих гениталий. Я почувствовал, как барабан поднимается в воздух, движимый моей энер­гией. Начало дрожать возле солнечного сплетения, затем моя грудь и пле­чи, наконец, голова. Когда мною были осознаны эти движения, меня обу­ял страх. Я почувствовал, как по моему телу мягко прошла волна жара. Затем сознание «отсеклось» от тела. Я наблюдал свое дрожащее и под­прыгивающее в воздух тело так, словно мое сознание было от него отделе­но” (1981, 10—11, 13-14).

Сергей Брамли (Bramly, 1978) разговаривал с бразильской жрицей ма кумба Марией-Джозе (Maria-Jose). Она сообщила ему исчерпывающие све­дения о поведении в состоянии транса. Ее описание представляет собой законченную картину происходящего во время транса. Медиумы в состоя­нии транса приносят свои тела в дар божествам, чтобы те могли в них все­литься; они покрывают свои тела полосами, как это делают рыцари с уздой своих лошадей. Сознание самого медиума выключено и служит божеству в качестве временной стоянки. При вхождении в транс у медиума часто воз­никает чувство, что он вновь становится ребенком: он мешает церемонии шалостями, задевает других танцоров и публику. Затем он должен быть призван к порядку. Это так называемая стадия детства в трансе. После нее остается приятное ощущение — голова была некоторое время пустой и могла восстановиться, божество, уйдя, оставляет медиуму силы. Во время других форм транса медиумы оказываются совершенно изнуренными, час­то болеют потом в течение нескольких дней, чувствуют себя подавленными и лишенными всякой энергии. Если при исцелении расходуется собствен­ная энергия, то в конце концов возникает состояние полного истощения; медиум подобен тогда использованной батарее. Если же через человека действует дух или божество, потери энергии не возникает. Совершенно очевидно, что существуют разные возможности работать с энергией — с собственной или чужой.

Во время транса медиумы макумба очень много курят и выпивают лит­ры водки. Удивительно, но они не пьянеют; в нормальном состоянии они бы не выдержали такого количества выпитого. По-видимому, здесь действует механизм, нейтрализующий алкоголь. Подобным же образом происходит в трансе нарастание физической силы, усиление сенсорных способностей: все видится, слышится и ощущается значительно острее, интуитивные сущ­ности постигаются быстрее, любое напряжение не вызывает потери сил, мышление и чувства активизируются, познавательные возможности повышаются. В случае с последователями макумба алкоголь потребляется бо­жествами, а не самими медиумами.

Задачей Марии Джозе является управление трансом медиумов и усми­рение их божеств, которые зачастую могут причинить большое страдание медиумам. Для этого она вмешивается и обрывает транс. Если в транс впа­дает непосвященная личность, она использует иное песнопение и другой ритм барабана, чтобы освободить человека от опасного для него божества, проникшего в него.

Ритм важен для стимуляции транса. Мария Джозе рассказывает: «Наши божества реагируют прежде всего на ритм. Если он меняется, меняется и поведение божества. Барабаны говорят за нас с божествами. Они наши са­мые убедительные голоса. Наши инструменты — это не обычные мирские барабаны. Мы воспринимаем их как живых существ. Барабанам дается пища, они поглощают жертвенные дары, и с ними нельзя, как с женщиной, вступать в контакт во время регулярных циклов, это лишает их силы, дела­ет голоса барабанов фальшивыми» (46).

Если медиум теряет себя, это значит, что божество скачет на нем вер­хом, а он превращается в «послушного скакуна». Возникает новый медиум.

Его выслеживают божества и нападают на него во время сна или транса. Иногда медиум, в котором ездит божество, выхватывает кого-нибудь из пуб­лики, несет его на плечах по церемониальному залу и дарует своему ездоку ритуальное приветствие, показывая тем самым, что божество охотно пере­местилось бы в него.

Как только медиум начинает ощущать склонность к трансу, он прохо­дит настоящее обучение. Он отправляется в террейро, культовый дом, где предпринимается попытка идентифицировать проникшее в него божество. Если удается понять, о ком идет речь, божество и медиум заключают пакт. Это напоминает практикующуюся у многих племен свадьбу с супругом-ду­хом. При посвящении послушница должна получить новые силы во время купания в крови, так как она еще не в состоянии по всем правилам принять в себя божество. Всю ночь она остается лежать неподвижно, пока кровь не высыхает, и тем самым контакт с божеством считается закрепленным. До этого ученица должна совершенно одна жить в маленьком помещении внут­ри террейро, говорить как можно меньше и не иметь никаких сексуальных связей. Регулярно она принимает травяные ванны. Купания эти, как гово­рит «Мать богов» Мария, посвящены поселившемуся в ней божеству, и ее собственная личность во время этих купаний «стирается» шаг за шагом. Она выходит после всего этого как бы вновь рожденной, она очищена, освя­щена, освободилась от прежней собственной личности и становится посте­пенно «Мао», «супругой божества».

Вскоре послушница переживает впервые состояние транса. Божество и его «дитя» объединяются. Поются молитвы божеству, и одетая во все белое послушница принимает своего божественного супруга одна, в цент­ре террейро. Она движется по кругу, и в нее входит божество. Зажигают­ся фейерверки, и все аплодируют. «Мать богов» проводит горящей свечой по подмышкам посвящаемой, чтобы проверить, в самом ли деле та в состо­янии транса. Если это состояние обманно, посвящаемая обжигается, если нет — пламя лишь лижет кожу, не оставляя ожогов. Девушка вновь воз­вращается в обычную жизнь. Она не покидала террейро во время всего обучения. Ее семья должна выкупить ее, то есть вернуть затраты на ини­циацию — те деньги, которые расходуют на жертвы во время больших все­общих праздников.

Брамли спрашивает «Мать богов», может ли стать посвящаемым иност­ранец. «Я не знаю, — отвечает она. — Это зависит от самой личности. Но почему, собственно говоря, нет? Хотя точно я не могу сказать. У иностран­цев в головах часто существуют барьеры. Предрассудки, которые их сковы­вают, которые мешают раскованно передвигаться, полностью предоставлять себя в чье-то распоряжение, в достаточной степени освобождать голову, чтобы там смогло разместиться божество.

Иностранцы в целом слишком сильно испорчены своим воспитанием. Наши танцы, наши жертвы пугают их. Кроме того, они опасаются унизить­ся, если должны принять что-то, что рассматривают как чистое суеверие. Если они воспринимают что-то глазами, они отрицают это у себя в голове. Их тело соглашается, их разум защищается от того же самого. Они, как шитом, прикрываются мыслью, что для таких вещей в цивилизованном мире нет места» (56).

Конечно, измененное сознание находится в противоречии с обычным, одно исключает другое. Поэтому Мария-Джозе говорит:

«Макумба ничего не объясняет, можно оценить только ее влияние. Ин­струмент ее действий не голова, но тело. То, что ты чувствуешь, важнее, чем то, что ты думаешь. Если бы люди учились следовать только своей ин­туиции, они были бы гораздо счастливее» (60).

Так мы приходим к сути измененного сознания, к макумбе, к миру, рож­денному из интуитивной высшей мудрости тела и духа. «Макумба — это стержневая ось, центр, вокруг которого в определенной гармонии распола­гаются действия людей» (60). И далее Мария-Джозе говорит: «Все может служить предсказанию. Нужно только быть внимательным. Универсум по­лон знаков. Если ты учишься правильно воспринимать вещи, ты поймешь, что я имею в виду. Форма облаков, полет птицы, звуки природы, неожидан­ные встречи: все это несет весть, которая оповещает о воле богов. Универ­сум является неким целым, которое построено логически, сохраняется в исполненных смысла формах и развивается дальше» (78).

Здесь, как и во всех родовых обществах, мы находим представления об универсуме, в котором всё обо всем может давать информацию, и все су­щее в своей основе является мощной знаковой системой. Транс является первым шагом на пути к разгадке этой знаковой системы. Под разгадкой понимается отказ от программ нашей культуры, нашего мышления и нашей системы чувств, подобно тому, как стягивают перчатку с пальцев:

«Человек живет в заранее подготовленном универсуме, не так ли? В некоем ирреальном универсуме, который ему навязала его культура, его воспитание. Он позволяет поместить себя на эти подпорки и воображает, что теперь обладает миром собственных мыслей. А это действительно важ­но, периодически обращаться к своей внутренней сути (127).

Мышление, напротив, убивает жизнь, сын мой. Оно вытягивает силу из вещей. Спроси наших приверженцев. Они не смогут объяснить, что делают или ощущают. Но не нужно все объяснять. Через мою голову проходит мно­жество мыслей. Но я верю только тому, что я испробовала на практике. Наша религия постигается на практике, а не в теории. По этой причине я не понимаю твоей книги. Она напоминает песнопение, в котором известен лишь текст. А я говорю тебе: самое существенное — это ритм» (173).

Если ритм барабана синхронно совпадает с ритмом мозговой активнос­ти, то, как это показывают новейшие исследования, проще достичь состоя­ния измененного сознания: этому способствует универсальное значение звучащего барабана, ритма и песнопения в родовых культурах... К этому добавляется, как показывает пример Ларри Петерса, мужество совершен­но отказаться от себя самого. Наш архаический страх все время препят­ствует нам в этом. История человечества, можно сказать, это борьба меж­ду отказом от самого себя и строгими рамками недремлющего сознания, стремящегося обеспечить надежность рассудочностью поведения. Если бы захотели взглянуть на историю с этой точки зрения, то ее пришлось бы на­писать заново.

Одной из форм введения в транс является вдыхание можжевелового дыма, как это делается в Хунза, маленьком королевстве в Каракоруме. Транс, доведенный до высшей точки, как это происходит в Хунза, переходит затем в опыт иного рода, за пределами тела. Битан, шаман Ибрагим из Алтит, при­обрел свою шаманскую силу уже в 15 лет на высокогорном пастбище в Чикизо Рунанч. Он покидает тело и вместе со своим духом отправляется к феям, к Великой Матери, к владычице природы, нашей внутренней приро­ды. От нее он получает силу шамана, он выпивает ее в форме синего моло­ка, из синего стакана. Вновь синий цвет, он всегда появляется в связи с мотивом приобретения силы и необычной энергии.

«Когда я получил свое «битанство», то мир узнал от меня: в Алтите один стал битаном. Наш король отдал в связи с этим приказ: пусть новый битан в Алтите танцует. Я танцевал, и если до того перед моими глазами возникали три феи, то в тот день, когда я танцевал в Алтите, я увидел семь фей. Через три дня я танцевал в Веришале. Три дня спустя меня привели на двор князя. С этого момента у меня вообще больше не было никакого общения с людьми... Когда народился новый месяц и пришли духи-защит­ники, я больше не мог себя сдерживать. Мой дух покинул тело и поспе­шил к горе. Я оставался там с феями в течение пяти дней. Они давали мне синий стакан с синим молоком. Я пил молоко. По истечении пятого дня в Алтите был большой праздник и еще один в Суриасе. Но я ничего не заме­чал. Затем великая Мать дала мне разрешение вернуться. Я пришел со всеми феями. Одна была Галзали, другая — Забарамгул. Они положили меня под ореховое дерево у источника в Алтите. Когда меня увидели мои родные и друзья, они очень обрадовались. Я ведь вернулся и не был про­павшим. Я отправился с ними домой, но не мог ничего есть. Я все еще был с феями, и мои чувства были у них.

Как правило, обычные люди не могут видеть фей. Кто же их видит? Во-первых, битан, а за битаном пашу, ясновидец. Между людьми и феями су­ществует род завесы. Когда мы устраиваем праздник, дотрагиваемся до барабанов, заставляем говорить флейты, и когда из можжевеловых веток и лишайников гульгуль делается дым, тогда приходят феи. А после, когда нам поливают воду на лицо, они уходят.

В день, предшествующий празднику, битан ничего не ест. Он только пьет неподслащенный чай. Чай приготовляется из цветка Tilpusching, который есть на горном пастбище. Мы дышим дымом Tilpusching, мож­жевельника и Supandur, льем туда просо и превозносим Пери. Мы дела­ем Барайо (произносим кличи и просьбы). На эти просьбы начинают со­бираться феи, но еще по ночам и на удалении семидневных путешествий. Затем мы все приближаемся к тому двору, где происходит собрание. И когда наш король делает знак и говорит: поднимайтесь теперь и танцуйте — тогда мы танцуем. Так это происходит, сахиб. Мое имя Ибрагим из Алтита». (Schaefer, 1978, 157).

В марте 1975 года Там (Tham), отец кронпринца Газанфара Али, прика­зал Ибрагиму танцевать для него и смотреть в даль. На предсказание буду­щего для короля собралось множество людей. Ибрагима встречали музы­кой, аплодисментами, барабанами. Сеанс битана — это народный праздник в Хунзе. Он идет к барабану и прислушивается к его звучанию. Четыре по­мощника, которые должны быть наблюдателями во время его «отсутствия», во время его путешествия по небу, приходят с горной козой и сковородой, наполненной травами и ветками можжевельника. Битан выпивает крови козы, он глубоко вдыхает дым, идущий от веток. Затем барабанами гоняют его по двору крепости. После семи кругов (для него это семь шагов) его движения замедляются. Ибрагим теряет сознание. Его помощники подво­дят «вернувшегося» к королю. Но прежде чем он расскажет о своем путе­шествии, он поет песню на шина, дардисском языке, которого он в обычном состоянии не знает. В этот раз он предсказывает смерть Тама; по его сло­вам, тот умрет в будущем году в первый день темного месяца после навру за. Годом позднее, в марте 1976 года, как было предсказано, эмир Хунзы умирает (78, 162).

Принципиально транс не отличается от глубокого гипноза, разница со­стоит лишь в языковом различии. То, что внушается шаманским песнопе­нием или символами культуры, воспринимается психикой и переносится в действительность во время состояния транса. Так как внушить можно все, шаманы способны на все. Они пробегают по горящим углям, опускают руки в кипящую воду, неуязвимы для всех видов боли. Если дух какого-то живот­ного входит в их сознание, то они перенимают его движения и поведение; если дух является беременной женщиной, то их живот вздувается; если это всезнающий бог, то шаман сам становится «всезнающим»; если это неисто­вое божество, шаман также становится неистовым; если в него входят шаманы других племен, он начинает говорить на других языках.

Возможности внушения неизмеримы, они затрагивают все сферы жиз­ни, все формы духовного своеобразия, все формы поведения. Транс усили­вает наши природные силы и способности, выводит наружу скрытые воз­можности. Так становится возможным пробудить утраченное воспоминание, повысить познавательные возможности в сфере языка и мастерство худож­ника так же, как увеличить силу удара боксера и степень ловкости фехто­вальщика. Раскрываются не только скрытые силы, мы получаем доступ к сфере сознания, которая находится по ту сторону трехмерного простран­ства, в неком сверхпространстве, доступ к иным реальностям и параллель­ным универсумам.

Совершенно непроизвольно применяют техники транса дети. Извест­ны игры «верчение червя», «оказание помощи», сжимание грудной клетки своего приятеля, пока ему не становится нечем дышать, ритмичное кача­ние детей. Дети не распространяются об этих играх. Но, если их спросить, что они при этом переживают, они ответят:

«Это так, словно я лечу», «У некоторых при этом кружится голова, но чувствуешь себя хорошо», «Это так, словно ты сходишь с ума», «Это так, словно паришь», «Я чувствую, как вокруг моего тела возникает энергия», «Это доставляет удовольствие» (Weil, 1977). Дети эскимосов играют во «впадание в транс». Они подвешивают себя за капюшоны, пока горло со­вершенно не перетягивается; кровь не поступает больше в голову, насту­пает помутнение сознания, а лицо синеет и багровеет: только тогда дру­гие участники игры вынимают их. Пережившие это состояние утверждают, что оно очень приятно, поэтому они все время играют в эту игру (Freuchen, 1968, 157). Подобным же образом дети африканских кунг, сибирских тунгусов и непальских магар играют в трансовые игры и подражают шаманам (являющимся ключевыми фигурами родового общества) во всех их дей­ствиях. Особенно выразительны игры в транс у балинезийских детей, ко­торые рано начинают принимать участие в больших трансовых драмах и публичных театральных представлениях. Это свидетельствует о том, что тяга к познанию состояния измененного сознания является врожденной J и столь же естественно стремление к созданию многомерного универсу­ма сознания, в котором состояние бодрствования воспринимается лишь наряду с прочими. Альтернативные состояния сознания не оцениваются как патологические. Каждый человек проводит большую часть своей жиз­ни в состоянии сна и сновидения. К этому добавляются дневные сновиде­ния, обмороки, наркозы, оргазм, стресс, экстаз и, конечно, сильные про­явления чувств, такие, как ненависть, ярость, ревность, злость, любовь, состояние влюбленности, шок, утомление и психопатологические состо­яния: психозы, неврозы и т.д. К этому добавляются еще и искусственно создаваемые за счет психоделических и наркотических средств состояния. По сути, совершенно бессмысленно говорить о том, что человек про­водит большую часть времени в нормальном состоянии — совсем наобо­рот. Выделить из всех этих различных эмоциональных и духовных состояний одно и охарактеризовать его как нормальное — невозможно. Человеческое бытие со всех сторон открыто опыту сознания всякого рода. Мы долго движемся в континууме между сверхсознательным и состоянием ослабленного сознания. В действительности мы живем в многоликом универсуме сознания: наша психика совершает путешествие сквозь его различные зоны. Я полагаю, что задача человека состоит в том, чтобы научиться четко отделять эти состояния друг от друга, чтобы стать хозяином своих собственных «творений»; ведь даже дети экспериментируют с этими состояниями, а в шамане мы обнаруживаем мастера перемены состояний, владеющего континуумом бытия.

Лапландские колдуны просят своих родных выводить их, спустя опре­деленное время, из состояния транса. Существует в связи с этим много ис­торий о не вернувшихся колдунах: сыновья или жены забывали разбудить их в условленное время определенным заклинанием или забывали, как оно правильно произносится. Одного старого колдуна забыл пробудить песно­пением его помощник; когда он попытался сделать это позже, старик про­снулся ненадолго и сказал при этом: «Из мертвого не выйдет больше чело­века, если вовремя о нем не вспомнят!» Другой старый колдун был забыт в течение трех лет, только тогда его помощник вспомнил спасительные сло­ва, а именно место пребывания его души: «В изгибе щучьей кишки, в тре­тьем убежище!» Только эти слова были произнесены, ноги колдуна задро­жали, и, не скрывая своей печали, он крикнул: «Гниющий человек ничего не может делать!» (Itkonen, 1960, 26).

К сожалению, в наше время существует тенденция либо мифологизировать измененные состояния сознания, либо дискредитировать их. И то, и другое вредно в равной степени. Как и искусственное деление на нор­мальное неизмененное сознание, это создает препятствия в их изучении, они трактуются как усиление всех форм восприятия, как изменение фи­зиологических и биохимических внутренних процессов. В этом случае процесс представляется чем угодно, только не загадочным явлением, не более чем физика тела и химия духа. Столь же неверно отождествление высших состояний сознания с духовными философиями, церквями, секта­ми, верующими. Измененные состояния сознания относятся к естествен­ной истории человека, их следует рассматривать в рамках деятельности сферы чувств, они имеют мало общего с религией и верой. Они суть явле­ния физические, биологические, квазихимические, квазиэнергетические процессы, независимо от того, известны они в настоящее время или нет. Во всяком случае отождествление их с идеологиями и религиозными системами очень опасно, опасно для верующего, для ясности человеческого 1 духа. Слово «религия» и слово «спиритуализм» не должны вообще возни­кать в этой связи — это было бы идеологическим злоупотреблением в от­ношении природных условий, однако избежать этого почти не удается. Если мы хотим исследовать измененные состояния сознания, сознание в целом, мы должны отодвинуть в сторону все догмы, все традиции и этические нормы, связанные с этим вопросом на протяжении времени. Ду­ховный опыт, столь почитаемый, хранимый и передаваемый, является ни­чем иным, как процессом обмена веществ, как электрическим возбуждением органической, молекулярной или клеточной основе. Внетелесный опыт, независимая от тела духовная субстанция имеют био­физическое происхождение, правда, на более высоком уровне. История духа и история природы, совпадают.

Известно: эндорфины, свойственные мозгу морфины, отвечают за изменения состояния сознания; они подавляют боли и вызывают эйфорию (Prince, 1982). Связь религиозного опыта и относящихся к телу психи­чески активных субстанций в значительной степени доказана. В состоя­нии стресса и борьбы усиливается ответная реакция эндорфина и насту­пает успокоение. Сильный стресс, страх, паника, повышенное напряжение и телесный расход сил возбуждают действие эндорфина и вызывают состояние эйфории. Вспомним о трансе Майи Дерен: в высшей точке телесного напряжения, которое она описывает как состояние террора, внезапно наступает перелом — эйфория. Все происходит даль­ше само по себе: эффект «укрупнения, приближения наблюдаемого», деперсонализация, транс. Но состояние террора и эйфории происходят одновременно, одно не снимает другого, оба остаются существовать в качестве «белой тьмы». Напряжение до предела возможностей приводит к состоянию транса; состояние телесного изнеможения и крайней психической концентрации являются преддверием блаженства, вратами, ведущими к великим духовным и физическим делам. По этому пово­ду Олдос Хаксли говорит:

«Но все наши внутренние переживания тем или иным образом обусловлены химическими процессами, и если мы воображаем, что одни из них чисто «духовные», чисто «интеллектуальные», чисто «эстетические», то лишь "потому, что никогда не стремились исследовать внутреннюю химическую среду». (Aldous Huxley, 1970, 103).

Хаксли указывает на то, что во времена средневековья, когда зима была связана с вынужденным постом, химия тела, усиленная нехваткой витами­нов 50-дневного предпасхального поста, превращает состояния экстаза и видений в повседневные. Также бичевание скрученными в узел кожаными ремнями высвобождало много гистамина и адреналина, и сквозь раны в кровь проникали ядовитые вещества — все это раздвигало границы мозга как «вен­тиля редукции» и приводило к возникновению чужеродных своеобразных явлений.

Перенапряжение за счет неудобных положений, нехватки витаминов, сокращения содержания сахара в крови и уменьшения времени сна за счет дыхательных упражнений и песнопений, приводящих к повышению доли углекислоты в легких и органах кровообращения, — все это расширяло воз­можности «церебрального редукционного вентиля»:

«Чтобы стало возможным биологическое выживание, дух как некое це­лое должен просочиться сквозь редукционный вентиль мозга и нервной системы. При этом на другом конце возникает скудный поток сознания, который помогает нам удерживать жизнь на поверхности нашей планеты». (Huxley, 1970, 17).

Мы видели, насколько важен барабанный бой для обучения трансу. По этому поводу Олдос Хаксли пишет:

«Ни один человек, независимо от того, насколько он цивилизован, не может сохранить свою личность независимой и критически мыслящей при длительном слушании африканских барабанов, индийского пения или вал­лийских гимнов. Было бы интересно, например, поместить группу автори­тетнейших философов лучшего университета в жарком помещении вместе с марокканскими дервишами или гаитянскими приверженцами вуду и из­мерять секундомером их психологическое сопротивление влиянию ритма. Смог бы логический позитивист выдержать дольше, чем субъективный иде­алист? Был бы марксист сильнее, чем томист или ведантист? Сколь при­влекательное, сколь плодотворное поле для эксперимента! Одно мы могли бы предсказать со всей уверенностью: если бы наши профессора достаточ­но долго послушали «там-там» или пение, каждый из них вскоре стал бы завывать вместе с дикарями». (Huxley, 1952).

Возбуждение, вызываемое ритмом не только за счет звука, но и за счет других факторов, воздействует на сознание. Мы дышим в определенном ритме, наше сердце бьется ритмично, волны мозговой активности соверша­ют ритмичные движения, мы бегаем и говорим в определенном ритме и т.д. В течение всей жизни мы находимся во власти психических, телесных, био­логических и космических ритмов, которые существенно влияют на наше существование и тесно связаны друг с другом. Изменение свойственного телу ритма влияет на перестройку сознания. Исследования ритма и звука в один прекрасный день откроют нам совершенно новую картину человечес­кого сознания. Человек в значительной своей части состоит из звука, коле­баний, мелодии, и следовало бы составить шкалу колебаний деятельности сознания, что стало бы первым шагом на пути воспроизведения основ его деятельности. К этому дополняется то, что голофонические звуки приводят к накоплению синэстетического опыта, то есть становится возможным не только слышать музыку, но одновременно ощущать ее телом, видеть и обонять ее (Hugo Zuccarelli, 1983).

Как показывают описанные примеры, состояние транса может быть твор­чески использовано при решении многих жизненных проблем. Если бы мы стали применять опыт трансовых состояний в терапевтических, педагоги­ческих и психологических целях, мы смогли бы вызвать латентные возмож­ности сознания, возрождение науки, поскольку транс, как всеобъемлющая форма восприятия, скачкообразно продвигает вперед исследование, позна­ние, решение проблем. Трансовое состояние является истинной формой человеческого восприятия, лишь прошедшей сквозь стратегию безмерного искажения.

Уильям Джеймс рассказывает об этом на свой лад: «Только некоторые люди используют максимум данной им энергии. Как научиться нам отыскивать предельные границы нашей энергии? Мы ис­пользуем лишь малую часть наших величайших возможностей и способ­ностей. Если бы мы сравнили себя с теми, какими должны быть на самом деле, то установили бы, что мы бодрствуем лишь наполовину. Нормаль­ный человек является истериком, поле восприятия которого сильно су­жено» (1962, 221).

Трансовые состояния достигаются, главным образом, в процессе эк­стремальной физической и психической деятельности: пения, танца, вся­кого действия, которое приводит к истощению и утомлению. Я хотел бы привести пример из мира культурной жизни: высшие спортивные дости­жения. Возникающие при этом психологические изменения сознания — они напоминают во многом опыт трансовых состояний родовых культур — следовало бы удостоить внимания. Возникает ощущение высшего бла­женства; во время состязания игрока охватывает ощущение достижения высшего опыта, покоя и умиротворенности; ощущение оторванности от всего и свободы в парении и полете, ощущение невесомости, экстаза аб­солютного контроля над собой. Чувство, что ты остановился именно здесь и теперь, чувство абсолютной увлеченности, растворенности в игре и при этом ощущение высокого благоговения перед тайнами жизни, чув­ство единства со всем бытием в целом. Во время игры или состязания часто меняется восприятие размеров игрового поля и игроков, время протекает медленнее, в результате чего можно лучше следить, к приме­ру, за приближающимся мячом, наблюдать за выпадами противника в боксе; перед внутренним взором может пройти в ретроспективе собствен­ная жизнь. Может возникнуть задержка во времени, новые формы вос­приятия за пределами чувственного опыта, внетелесные переживания и ощущение, что ты внезапно переместился в совсем другого игрока. Эти измененные состояния сознания приводят к высочайшим результатам, к исключительным проявлениям силы, к чрезвычайно высоким скорос­тям, к демонстрации возможности удерживать равновесие и к тому, что могут наблюдать все зрители — к отсутствию утомления при достиже­нии высокого результата. Возникает и ощущение отсутствия боли, на­пример, у борцов, боксеров, футболистов, когда они продолжают играть с поломанными руками и ребрами и, концентрируясь на игре, не чувству­ют боли. Возникают субъективные изменения представлений о собственном теле; ощущение парения над ним, ощущение, что ты можешь проникать сквозь твердые объекты; открывается доступ к внутреннему миру музыки, ритма; рождается синэстезия (Synaesthesien), когда звуки видятся как цвета и наоборот. Внутренние структуры тела воспринимают­ся на клеточном уровне; кажется, что тело безгранично разрослось и можно поэтому влиять на противника, мяч или копье. Происходят мани­пуляции, направленные на развеивание чар противника, суггестивно через возбуждение и воодушевление или негативно, через психическое отстранение, используя силу зла, проклинающий взгляд, колдовство, массовый гипноз или проклятья в адрес враждебно настроенной аудито­рии зрителей. С уходом от противника становится возможным достиже­ние невероятных результатов; у бегунов возникает ощущение парения или бега на кончиках пальцев. Возникает чувство, что ты движешься в некое святое время в святом пространстве; исключительное, ничем не нарушаемое внимание и сильнейшая концентрация вплоть до полного забвения окружающего мира; поиск совершенства, красоты, божествен­ного в движении и достижениях (White/Murphy, 1983).

Все эти трансперсональные состояния возникают за счет сужения вос­приятия, чему особенно способствуют игра и спортивные упражнения. Еще большую степень концентрации всех типов психической энергии показыва­ет нам следующий пример. Обратимся теперь к измененному состоянию со­знания с исходом, близким к смертельному, как, например, при падении с горы (Heim, 1892) или при прыжках смерти (Rosen, 1975; Noyes и Kletti, 1976).

Смерти предшествует серия измененных состояний, которые должны толковаться нами как мотивы смерти своего Эго. Смерть Эго — это отбра­сывание всех ограничений, всех суженных процессов мышления и той фи­лософии, которая пытается поддерживать нервное возбуждение в постоян­но равных пределах. Для Шарля Гарфиельда (1977) смерть Эго является, вместе с расширением сознания, повышенной чувствительностью всех сен­сорных потенциалов, распадением границ мира собственного “Я”, разру­шением корковой профильтрованной системы оценок, повышенной способ­ностью к эмоциональному возбуждению и сокращением расстояния между осознанными и бессознательными процессами. Смерть Эго является разрушением сферы чувств, направлением внимания и активности к глубинным пластам психики. Понятие смерти собственного Эго фальсифицировано, так как Эго никогда не умирает и никогда не растворяется, но устанавливает связи с остальным миром и преступает границы своего изолированного бытия. Те, кто пережил подобное изменение сознания, почти не обнаружи­вают боязни перед потерей духовного или мотивационного контроля, перед двойными толкованиями, парадоксами и паралогическими процессами, пе­ред неизвестным и перед смертью.

При падении с горы мы узнаем о своеобразной последовательности из­менения восприятий. Если во время опасных ситуаций человек бывает па­рализован страхом, переживает шок и становится недееспособным, то в тяжелых случаях, с вероятным смертельным исходом, ситуаций шока не возникает. Поначалу попавший в беду неистово сопротивляется, охвачен­ный страхом, борется за выживание, но в силу безвыходности ситуации, он прекращает эти действия и всецело смиряется.

Отказ от самого себя, примирение с ситуацией и готовность умереть являются, по-видимому, движущей силой для развертывания всех последу­ющих действий. Ввиду смертельной опасности тело пребывает в свободном падении ввиду отказа всех возможных для человека средств спасения, со­знание отдает себя судьбе. Страх перед возможностью растворения своего Эго исчезает, разрушается идентификация с собственной историей и соб­ственным существованием.

...Освобожденная от смутных страхов своего Эго, личность занима­ет позицию, свободную от каких-либо эмоций. Человек находится теперь во власти ясного сознания, мыслительная деятельность активизирует­ся, подобно быстро движущейся киноленте, во много раз усиливается точность мышления, исход и течение несчастного случая просчитываются молниеносно, как на компьютере. Реалистически определяются шансы выжить, проигрываются возможные варианты спасения и при всем этом личность пытается еще действовать спонтанно. Вместо того, что­бы прийти в полное замешательство, мышление исполнено ясности, объективно, характеризуется чрезвычайным внутренним покоем и край­ней серьезностью. Так как не производится никаких судорожных попы­ток выжить, тело остается совершенно расслабленным. Бездействие, невозмутимость и ощущение покоя преобладают, личность отдается судь­бе и не противится неизбежным последствиям свободного падения. По Кеннету Рингу (1980), 60% людей испытывают во время падения чув­ство покоя, но не могут выразить свой опыт в словах, настолько глубоко затрагивает их это переживание.

В ситуации опасности личность реагирует быстро, решительно и бе­зотчетно верно. Спонтанное поведение, лишенное влияния интеллекта, может быть объяснено повышенной способностью мыслить и восприни­мать происходящее, благодаря чему многие сигналы обрабатываются в короткое время и приводят к точным необходимым действиям. С другой стороны, здесь может принимать участие нечто непостижимое, как, на­пример, «мудрость тела», то есть сверхоптимальное функционирование сенсорики и моторики, проявляющихся как незапланированное самораз­вивающееся действие.

Некоторым кажется, что на них действуют силы со стороны. Мы имеем здесь дело с несомненным явлением транса. Личность смотрит на себя сo стороны и удивляется своеобразию своего поведения. Совершенно непро­извольно, словно направляемые внешней силой, осуществляются ее соб­ственные действия. Это ощущение свойственно всем «пассивным» состоя­ниям, таким как транс, просветление, — в них рассудочный контроль высшего «Я», самости или сверхсознания вытесняется просто собственным «Я». Мы лелеем бессмысленную веру в то, что тело не работает без нашего бодрствующего «дневного сознания». В действительности же наша психи­ка работает на «ночном сознании», во время сна, сновидения, транса гораз­до лучше, раскованнее, действеннее.

Восприятие пространственного измерения также меняется во время падения. Размеры и удаленность предметов не могут оцениваться адек­ватно. Это относится и к ощущению времени. Возникает эффект «времен­ной лупы». Пределы субъективного момента восприятия расширяются, так что становится возможным наблюдать происходящее во время падения спокойно и во всех тонкостях. Замедление времени, на мой взгляд, явля­ется весьма существенным ощущением во время всех альтернативных состояний сознания, во время транса и парапсихических переживаний. Экзистенциальные состояния, протекающие на грани смерти или на гра­ни разрушения собственного «Я», приводят к трансовому сознанию. Coвершенно очевидно, что существует связь между степенью опасности ситуации и измененного состояния сознания и, тем самым, всеми признаками транса, такими, как замедление времени, ясность и скорость обработки информации. Существует также сходство между усилением степени вос­приятия и ретроспективным взглядом на собственную жизнь во время падения. Так, пережившие это состояние утверждают, что наблюдали всю свою жизнь в течение короткого мгновения. Как такое может быть? Я по­лагаю, что ретроспективный взгляд и усиление способности восприятия обусловлены, наряду с прочим, замедлением индивидуального времени. Если время протекает для нас медленно, у нас больше возможностей оце­нить проносящийся мимо поток картин. Некоторые люди говорят, что рет­роспекция возникает в результате моргания глаза. Но это возможно толь­ко в том случае, если собственное восприятие времени замедлено. Время, таким образом, выполняет, совершенно особую роль в процессе возникновения транса. Когда отбрасываются ненужные мысли и ощущения, мы получаем, выражаясь метафорически, больше пространства в мозгу, что­бы впустить туда настоящее данного мгновенья — тем самым мы познаем его сильнее, живее, многоцветнее. Чем меньше объектов раздражения воспринимается нами осознанно, тем больше внимания можем мы им уде­лить, тем яснее они становятся. Подобное ощущение оказывается выс­шей точкой описанного Альбертом Геймом видения сверхъестественной красоты в момент падения с горы, на волоске от смерти. С подобными яв­лениями мы встречаемся при переживаниях встречи с потусторонним миром: неземная красота всего воспринимаемого, ретроспективный взгляд на собственную жизнь, эффект замедленного течения времени и т.д. Мно­гие шаманы, отправляющиеся впервые в путешествие в загробный мир, полагают, что пробыли там очень короткое время. В действительности им позже рассказывают, что они отсутствовали несколько дней. Плотность времени в состоянии измененного сознания значительно выше. Путеше­ствие в загробный мир, транс, падение с горы протекают, как можно заме­тить, совершенно в ином времени. Это утверждение очень легко проверить. Все формы медитации показали, что концентрация активности и внимания на отдельной точке, на одном объекте доводит его цвет, форму и значительность до пределов возвышенно прекрасного. Напротив, чем путаннее восприятие, чем больше предметов попадает в поле зрения, тем сглаженнее и размытее впечатление. Совершенно естественно, что ситу­ация несчастного случая вызывает крайнее сужение зоны внимания. По­этому все механизмы шаманского сознания сориентированы на сужение восприятия, на точность Бытия.

Но описанным не ограничивается психологическое состояние пада­ющего с горы. В конце концов, происходит расщепление сознания и тела. Так, известный альпинист Рейнгольд Месснер описывает в своей книге «Область, граничащая со смертью», как он трижды пережил во время од­ного несчастного случая состояние пребывания вне собственного тела. В момент осознания безвыходности положения происходит расщепле­ние его “Я”.

«Так называемое ощущение собственного тела почти полностью исче­зает, мы находимся как бы вне его, чувствуем себя лишенными сущности, свободными от всех земных связей. Бессмысленно рассуждать о том, воз­можно ли на самом деле такое состояние или мы имеем дело лишь с нео­бычным следствием потери реальности происходящего. Достаточно того, что мы просто констатируем факт, что в момент величайшей смертельной опасности может возникнуть это ощущение разъединенности с телом и ду­шой» (1978, 87).

Ощущение нереальности происходящего возникает в начале ситуации 0 проявляется затем, как называет это Нойес (1976), в деперсонализации, в разделении личности на участвующего и наблюдающего. По типологии смертельных переживаний Кеннета Ринга, 38% попавших в подобную си­туацию переживают состояние отчуждения от собственного тела. Эта дис­танция отчуждения значительно увеличивается во время падения и дости­гает наивысшего предела, когда наступает состояние пребывания вне собственного тела. При отделении тела от сознания эмоциональная сфера лишается своей основы. Ощущения и мышление, находящиеся вне тела, больше не нуждаются в логическом совмещении с ним, ситуация может оцениваться лишь холодно и трезво. Многие сообщают о том, как они спо­койно парили рядом со своим падающим телом и выражали мало сочувствия происходящему. Позднее они могли очень точно описать обстоятельства своего спасения, появившихся спасателей и т.п. именно потому, что они стояли “рядом”. Многие падающие покидают свое тело, но лишь в момент, когда оно разбивается.

Транс или глубокий наркоз — целительны, они освобождают нас от не­обходимости мыслить, очищают сознание от непрекращающихся внутренних диалогов, от постоянной самооценки, от самих ценностей. Интересно, что шаманы (как заметили многие исследователи и как рассказывает спе­циально о сибирских шаманах Широкогоров), которые продолжительное время не имели никаких сеансов, ощущают «тяжесть в сердце и голове», от чего могут избавиться только придя в состояние транса, после которого чувствуют себя легко и приятно (1935, 364). Трансом зовется целение че­рез внутреннее освобождение от бесконечного потока внешних раздражителей, от механизмов мышления, от дифференцированной системы ощуще­ний. Транс не исключает совсем восприятия реальной действительности, а делает его живее и многоцветнее, выявляет истинное чудо бытия, но все это после прохождения фазы сужения сознания, и это есть как раз то, что мы определяем как транс в узком смысле этого понятия.

5. Поиски видения

Нo истинное видение рождается собственными внутренними соками, и оно не сновидение, но реальность. Оно peзко и пронзительно, как электрошок. Ты совершенно в ясном уме, и внезапно рядом с тобой возникает кто-то, кто, совершенно очевидно, не может быть рядом. Или кто-нибудь сидит рядом с тобой, и ты внезапно видишь его далеко от тебя на холме. И тем не менее это тебе не снится; твои глаза открыты. Чтобы добиться этого, тебе надо работать и учиться освобождать свой мозг.

Lame Deer, Erdoes, 1981, 72

Фей Кларк, которого на два года усыновил вождь Майкл Рыжая Туча, виннебаго из Висконсина и затем послал на поиски видения, рассказывал писателю Раду Стайгеру (1974, 144) о своих переживаниях:

«Мне было неполных 13 лет, когда мы получили несколько недель на подготовку к тому, чего ждали мы и чего ожидали от нас. Нас призвали отправиться в леса и выбрать место у реки. Мы получили указание не брать с собой никакой пищи, не собирать ни ягод, ни иных плодов. Нам нельзя было искать никакого убежища, но следовало подвергать себя природным стихиям, дождю и солнцу. Мы должны были изнурять наши тела и по меньшей мере, трижды в день молиться о своей защите... Мы молились Манитоу, высшему из существ. Главной целью этого ритуала является скорейшее изнурение собственного тела. Одним из упражнений назначенных мне виннебаго, был поиск камней, которые мы поднимали и должны были переносить на другое место, чтобы складывать там; затем нужно было вновь разбирать и нести их назад, и так непрерывно продолжался этот процесс.

Ты понимаешь, что это упражнение вынуждает сознание заниматься монотонной физической работой, в то время как подсознание концентрируется на контакте со своим помощником. Обычно через некоторое время видятся дикие звери, становящиеся все доверчивее. Через некоторое время начинает приближаться какое-то животное, которое словно хочет предложить себя в качестве тотема или союзника. Это может быть птица, суслик или барсук. Если ты был слишком голоден или боялся остаться один в глухой местности, ты мог бы взять самого первого зверя, который к тебе приблизился и сказать, что ты нашел своего союзника. Но нас учили, что надо набраться терпения, и тогда может появиться сам Манитоу или один из его представителей в человеческом облике и обратиться к нам.

Я провел двенадцать дней, постясь и ожидая своего духа-союзника.

Много зверей, включая удивительного оленя, приходило и позволяло себя погладить. Особенно хотел остаться олень. Но мне было сказано, что если я не захочу принять ту жизненную форму, которая предложит мне себя, я должен буду поблагодарить ее за приход, похвалить за красоту, силу, ум и деликатность и сказать, что я ищу более могущественного союзника.

На двенадцатый день передо мной возникла некая светящаяся форма. Хотя она казалась состоящей по большей части из света, я сумел различить черты лица и определить, что она была одета в длинный плащ. «Я ждал тебя»,— сказал я. И она ответила: «Ты искал меня, а я искала тебя». И затем она побледнела. Она казалась мне столь же реальной, как ты теперь».

Нам сложно прочувствовать смысл и значение поисков видения и власти, как это происходит в индейских племенах. Нашей психологии неизвестны подобные упражнения, они находятся в противоречии с научным мировоззрением, а происхождение, уходящее корнями в религию, делает их подозрительными вдвойне, они кажутся примитивными, дикими, даже противоестественными. Страдания и изнурение, сопровождающие поиски видения, не соответствуют тихому пути нашей современной психотерапии. Человек западного мира не хочет напрягаться, решая свои проблемы. Его спокойный путь — это путь материально обеспеченного существования, вполне довольствующегося под защитой экономического благополучия невысокой духовностью и малой жизненной силой. Духовный радикализм приносит нечто ранящее, причиняющее боль и жестокое, а ни один из цивилизованных людей не поверит, что можно найти избавление через боль, и, застрахованный клиниками и сословием врачей, он исключает все страдания из своего поля зрения. Ведь стоит таких усилий и ума изгнать страдания из нашего мира, зачем же привносить их вновь? Разве главным завоеванием западного мира не является освобождение человека от непосредственной борьбы за выживание, от физической боли, приобретение независимости от природных условий? Зависимость от природных сил представляется нам сегодня просто недостойной, даже архаичной, а каждое соприкосновение с естественным миром воспринимается как отступление к примитивным формам существования. Антропология развивалась в этом же духе, все теории и стратегии исследования проникнуты им, и, пытаясь оторвать теорию от реального окружающего мира и человека, она тем самым роет себе собственную могилу. Эта наука сложно сплетена с позицией восхваления жизненных удобств, избавления от страданий, а также представлением о том, что культура является противником природы и что ей не остается ничего иного, как уничижительно причислить к враждебному образу «примитива» все, что выглядит как нецивилизованное. При этом а любое состояние экстаза или транса считается продуктом неразвитого ума - любое волнение духовного свойства и любое мистическое чувство трактуются как проявления неразумного начала и как отчуждение от цивилизации. Мы воспринимаем глубинную сущность культуры как отдаленную от природы. Искусственно созданная, стало быть, отвернувшаяся от природы культура, становится нашей второй, по-видимому, лучшей натурой. Этот второй план делает понятнее воззрения, с которыми этнология вступает в свое «поле». Благодаря развитию технической культуры пропадает не только внешняя, но и наша собственная, внутренняя природа. Реликты нашей изначальной природы обнаруживают себя в изолированных от общества психиатрических заведениях, но психологическая индустрия находит и здесь пути и средства утихомирить в нас эти реликты, искажая и делая совершенно бездейственными последние остатки «дикой» психики. Многообразие проявлений и «архаические» порывы нашей души прикрывает толстый слой фрейдистских и поведенческих артефактов, которые ограничивают возможности развития и обогащения истинной психики.

Если цивилизация проходит путь утонченного опосредованного познания, то родовая культура — прямой путь познания, суровый и полный лишений. Какой путь может быть более прямым, чем тот, который связан с уходом в одиночество, с воздержанностью от биологических потребностей тела, с постом, молчанием, с жизнью без связи с семьей и другими людьми, в открытости неблагоприятному влиянию стихий, подобно голому ребенку среди звезд?

Не случайно во время поисков видения удаляются все вещи, которые напоминают о культуре, такие, как одежда, предметы материальной жизни, но сохраняются священные предметы. Исключаются и обычные формы деятельности. Лишенный защиты семьи и своего рода, живущий в постоянной опасности быть пораженным молнией, застигнутым непогодой или атакованным дикими зверями, посвящаемый сконцентрирован исключительно на себе самом. Вырываются наружу скрытые истинные силы и незатронутые иронической критикой цивилизации, они овладевают его сознанием.

Видение... Уже само звучание этого слова ассоциируется в индустриальной культуре с допотопной варварской архаикой. Однако сам механизм поиска видения является не только возвратом к «голому» существованию; силы, которые окружают нас, должны быть приняты нами без использования каких-либо интеллектуальных фильтрующих систем и призм цивилизации. Когда наш организм сам приступает к работе, то подключается нечто вроде бессознательной саморегуляции, то есть происходит как бы свободная игра раскрепощенной природы нашего собственного духа. Неудивительно, что родовые культуры, живущие ближе к сердцу природы и потому как бы в центре своего собственного сознания, нашли этот метод «психотерапии»...

Биохимические процессы приходят в движение, пост оказывает свое влияние, наше сознание «прядет» свою собственную нить, прочно засевшие культурные категории ослабевают, оставляют нас, а с голодом, жаждой, болью и усиливающимся стремлением к контакту с некой духовной силой, стоящей выше собственного существования, распадаются последние психологические и сенсорные механизмы, которые поддерживают в равновесии наше восприятие и чувства. И тогда развивается новый мир, рождается видение.

Опыт видения не является порождением фантазии в понимании традиционных культур. Знахари, которые следуют тем же методам, проходят через подобные переживания. Индейский писатель Винсон Браун {1974, 170) описывает свои четыре видения на святой горе Бэр-Бут, которые он пережил, руководимый Дурной Вороной, распорядителем церемоний Огалала-Сьюкс. Одно из его видений воспроизводится здесь.

«Я концентрировал всю свою силу на исполнении своей молитвы, и мой дух словно распространялся во всех направлениях. Постепенно стало ослабевать непреодолимое поначалу желание тряски... И тогда я лег в мою сложенную из камней постель и попытался заснуть, хотя это было почти невозможно из-за камней, которые врезались мне в крестец, и мне приходилось все время вертеться. В конце концов мне удалось раза четыре за ночь поспать, и во время каждого из этих четырех коротких мгновений сна у меня были видения. Первое было, вероятно, самым странным, таинственным и слегка возбуждающим страх. Я почувствовал, что рядом со мной в темноте стоит громадный человек невероятной силы. Через некоторое время он опустил вниз руки, подхватил меня снизу и высоко поднял, словно это было так легко, как поднять пушинку. Затем он пронес меня вниз с горы на 50 метров, и так мы достигли входа в какую-то пещеру. Внутри этой пещеры он пронес меня, как показалось, еще 15 метров, пока мы не попали в помещение, залитое светом. Это помещение было густо выложено священным Для Сью сладко пахнущим шалфеем, на него-то меня и положили. Погружаясь в это мягкое ложе (а эта постель из шалфея была значительно пышнее и мягче моей примитивной постели из шалфея на вершине горы), я оказался окруженным теплом, уютом, надежно защищенным, — все это давало чувство крайнего счастья и удовлетворения после пребывания на холодном ветру и острых камнях там, наверху. Пока я так лежал, великан обратился ко мне со словами: «Здесь ты очень хорошо защищен!»

Дурная Ворона сказал ему позднее, что видение «ваштай! ваштай!» — «очень хорошо, очень хорошо». Первое видение он истолковал как духа горы, который, представляя Великого Духа Браунза (Browns), признал сознание очищенным. Другой пример связан с появлением хранителя Манка Большой Утробы Свистуна, которому свисток сказал, что каждый хранитель может держать его у себя четыре года, и, спустя этот срок, свисток скажет, кто следующим его получит. Так случилось с пятью хранителями, которые были наделены высочайшими сверхъестественными силами. Вслед за первыми пятью должны были последовать следующие 16, из которых 15 должны были обладать силами различной степени, а последний, 16-й, — сверхъестественными. Этот цикл с 16-ю держателями свистка должен быть трижды повторен, пока все четыре хранителя, обладающие исключительной силой, не пройдут через период хранителя Манка. Последний хранитель свистка, обладающий силой, был 16-й человек четвертого цикла, и это был Лежбище Быка, умерший в 1880 году. После него появлялись хранители, обладавшие меньшей силой или лишенные сверхнормальных способностей. До того, как Лежбище Быка умер, он собрал свой народ и сказал:

«Мое сердце в трауре, мне жаль моего сына, Манка. Пройдет немного времени и его силы иссякнут. После меня придут еще три хранителя, и тогда его задача будет выполнена» (Horse Capture, 1980).

Прежде чем Лежбище Быка скончался, к нему пришло видение, которое Фред Гон рассказал этнологу Берн Дюзенбери (1961, 23). Какой-то голос сказал ему однажды ночью:

«Тебе осталось жить восемь дней. Вот семеро, которые наблюдают за тобой. Четверо из них хотели бы уже взять тебя с земли, но трое не были согласны, чтобы ты пришел. Стало быть, эти трое обладают властью воспрепятствовать твоему приходу, но они отказались от этого и согласились, чтобы ты был взят. У тебя есть еще восемь дней жизни. Подготовься. Будь внимателен и жди».

Лежбище Быка ничего не сказал своей семье. День за днем он сидел в своем Типи и отмечал время куском угля. Когда он сделал шесть или семь отметок в своем Типи, к нему пришло видение. Он увидел далеко на востоке, где восходит солнце, человека, стоящего на склоне горы. Небо стало золотым, и так как он там стоял, его силуэт выделялся на фоне солнца. Как только солнце взошло, человек приблизился. Лежбище Быка увидел, что у него в руке выкрашенный в красный цвет посох и что он одет, как держатель Манка. Лежбище Быка различил, стало быть, что человек был хранителем свистка. «Я дам тебе посох, — сказал человек, когда приблизился к Лежбищу Быка. — На протяжении твоей жизни тебе давались вещи, которые ты требовал, давались, если ты об этом просил. Ты выполнил все так, как было задумано. Ты верно использовал свои силы. Тебе ничто не запрещалось. Теперь я последний, кто к тебе приходит, — завершающий. Я хочу почтить тебя самым высоким способом — тем, что станет высочайшей силой для человека земли. Это сила возрождения.

По своим отметкам в Типи ты знаешь, что у тебя остался всего лишь день. Твое время приближается. Собери свою семью и сообщи то, что я тебе скажу. Выслушай меня хорошо, так как мое сообщение содержит указания, которые ты должен будешь дать своей семье.

«Я должен умереть, — скажешь ты. — Когда я умру и вы захотите вернуть меня назад, вы должны будете сделать следующее. Сперва вам надо будет соорудить 4 паровые хижины, выстраивая их в линию с востока на запад. Та, что будет расположена восточнее всего, должна быть построена из 20 ивовых прутьев, следующая — из 18, затем — из 16 и самая последняя, западная — из 14. Эти хижины должны быть покрыты четырьмя шкурами бизонов. Затем над каждой из этих хижин должен быть устроен Типи, и каждый отдельный Типи должен быть сложен из бизоньих шкур. Шкуры на хижинах должны быть разложены соответственно четырем сторонам света».

Когда хижины будут готовы, а Типи установлены сверху, кто-то должен высоко поднять шкуры над хижинами, так, чтобы входы находились на востоке и западе. И таким же образом должны бы?ь устроены входы Типи. Когда все это будет сделано, четверо мужчин должны будут взять твое тело и понести его к этому ряду хижин. Когда мужчины будут вносить твое тело внутрь, двое должны быть у твоей головы и двое у ног. Они должны внести тебя в первую хижину через восточный вход и положить на сделанную из курений постель. Они положат твое тело на постель и подожгут курения. Затем мужчины, стоящие у твоей головы, пусть выйдут через западный вход, а те, что у твоих ног, — через восточный, закрыв за собой вход.

После того, как мужчины споют четыре песни, они должны открыть входы, таким же образом прийти ко второй хижине и в точности повторить там всю церемонию. Когда там все будет закончено, мужчины внесут твое тело точно таким же образом в третью хижину. Когда мужчины затянут там третье песнопение, они услышат Rumoren в хижине. Они не должны пугаться, но исполнить четвертое песнопение и точно таким же образом принести тебя в четвертую хижину, поджечь курильню, закрыть входы, и, пока мужчины будут петь, я позову тебя.

«Тростниковый пояс, покажись!» — скажу я. Я буду повторять этот npизыв всякий раз, когда мужчины будут петь свою песнь. В четвертый, и последний раз, когда я позову тебя, ты покинешь хижину на западной стороне. Затем, если люди захотят и последуют этим указаниям, ты вновь вернешься к жизни. Это те указания, которые ты должен будешь дать своей семьей Это та последняя сила, которую я передам тебе, как самому последнему Великому хранителю Манка».

В тот же день Лежбище Быка собрал свою семью, рассказал им о своем видении и дал им те указания, которые получил сам. В ту же ночь его семья осталась с ним. Около полуночи он велел своей семье идти спать — всем, кроме старшего сына и его жены. Внезапно Лежбище Быка зарычал, как медведь и затрясся. Когда он перестал трястись, его осмотрели сын и невестка и установили, что он умер.

Семья собрала всех людей в лагере и рассказала им о пророчестве. Собралось большое тайное заседание, чтобы решить, нужно ли следовать данным указаниям. В конце концов они решили, что вполне возможно последовать им.

Шкуры бизонов были истощены. Жизненный путь Большой Утробы подходил к концу. Вскоре пернатый свисток должен был потерять свою силу. Однако была сделана попытка дать одному человеку, Лежбищу Быка, великую силу возрождения, высшую силу, которая когда-либо давалась человеку».

Индейские дети подготавливались к посту уже шестилетними. Способность выносить боль, контакт с таинственными высшими силами, одиночество и боязнь явлений природы приводят их в соприкосновение с духовныш защитником, который уверенно ведет по жизни. Физические и психические явления, связанные с лишениями, оживляют в нас бессознательный динамический пласт, вводят в поле зрения жизненную ситуацию и тайные, желания индивидуума в форме метафорических видений. Подавление чувственного восприятия и привычных физических процессов являются самым действенным методом настраивания духа и тела на трансперсональное, благодаря чему активизируется внутренняя мудрость тела и психика. Тот, кто хочет установить контакт с внутренней самостью, должен сначала выключить те механизмы, которые поддерживают стабильность собственного “Я”, зафиксированного на процессах внешнего мира. Такими средствами являются: одиночество, монотонность, сужение области концентрации в процессе молитвы и песнопения, отчего повседневная реальность уходит, растворяется и заменяется паралогической внутренней реальностью. Мы склоняемся к тому, что переживания, связанные с видением, должны быть полностью перенесены вовнутрь. Для переживающего видение («визионера») не существует внутреннего и внешнего; то и другое возникают для него в одной точке — в сознании, и оно становится для него той категорией, которая объединяет дух и материю, внутренний и внешний мир. То, что находится внутри, находится и снаружи, и наоборот. Противоречия, которые характеризуют нашу привычную реальность, здесь снимаются. Для «визионеров» существуют не только внутренние переживания. Потусторонние существа также оставляют свои следы и знаки в нашем материальном мире, животные из окружающего мира приближаются к адепту, гладят его тело и говорят с ним. «Визионер» находится в гармонии с окружающим миром, при этом разделение среди живых существ и разновидностей слабое и взаимопонимание возможно между различными видами.

Артур Амиотт, современный художник сью, ученик целителя сью Пета Кача, наблюдал, как во время его поста, посвященного Манку, над ним кружили орлы и рождали в нем ощущение, что они как бы управляли церемонией поста. Он то и дело упоминает о связи со всеми стихиями природы и со всеми животными. Поведение природных сил по отношению к ищущему является отражением его собственного состояния. Амиотт, у которого было во время первого поста несколько переживаний подобного рода, связанных с облаками, коровами, ястребами, описывает, как он строил свои внутренние отношения с одной птицей.

«Маленькая коричневая птица подлетела близко, села на пинию, удаленную от меня на четыре метра. Я разговаривал с ней, как с бабочкой; были и другие птицы на дереве — на севере, востоке и юге — и они чирикали, словно в ответ. Ощущение, что ты понят, ощущение себя частью этого места пробудило во мне желание остаться там навсегда. Одна из птиц, синяя, оставалась еще долго после того, как другие улетели и прилетала вновь в следующие два дня; она прилетала всегда одна, к одному и тому же дереву, где сидела часами и наблюдала за мной. Всякий раз я предлагал ей свисток. Тогда я еще не знал, что она вернулась, чтобы в течение следующих трех лет сидеть на дереве, восточнее от меня и исполнять для меня песнь ободрения, слова которой я стал понимать во время третьего поста и петь которую стал во время четвертого» (Amiotte, I976, 35).

Бывший физик Герхард Кунце, который жил некоторое время у мексиканских хуихол, познал подобные состояния, после чего шаман Падро де Харо сказал ему: «Ты не должен ничего пить и есть в течение пяти дней. И когда ты выпьешь воды на пятый день, тебе явится старуха (прабабушка Земля)». «Пять дней? — спросил, ужаснувшись, Кунце. — Этого ни один человек не переживет!» «Это можно пережить»,— возразил с нажимом Педро де Харо (1982, 86). Кунце — один из немногих европейцев, набравшихся мужества подвергнуть себя шаманским техникам изменения сознания; он приступил к выполнению первого упражнения Мара Акаме: пост, одиночество, молитва. Во время его путешествия по долине Рио Верде уже в первый день обнаружились «знаки» и начались странные встречи с жм вотными. Первой его целый день сопровождала цапля, которая пролетала всякий раз 100 метров в определенном направлении, затем опускалась и ждала Кунце. Позднее его сопровождал орел, показывая ему самый удобный путь сквозь чащобу до тех пор, пока Кунце не последовал его совету и лишь затем улетел. Другую форму знака он получил, когда им управляла Библия, единственная книга, которую он взял с собой, — всякий раз, когда он нуждался в помощи, она открывалась на нужном месте. Раскрытые страницы Библии давали ему поразительно верный ответ. Позже, уже в конце поста, когда он от бесконечной жажды хотел отведать воды из источника, один из крупных мексиканских шершней ужалил его в ногу, которая быстро вздулась. Означало ли это, что он не должен был отправляться по долине в обратный путь, в цивилизацию? Его охватил смертельный ужас. Он опустился на колени и стал молиться, и, спустя две минуты, боль ослабела, а еще через несколько минут исчезли совершенно опухоль и рана от укуса. Означало ли это, что шершень предостерег его от преждевременного прекращения эксперимента?

Всегда удивительно то, как удается нам войти в мир живого взаимодействия и единства просто путем изменения сознания. Вещи приобретают смысл, звери идут к нам, образуя единое целое с нами в той ситуации, в которой мы пребываем, и даже в каждой раскрытой странице книги прочитывается состояние нашего духа. Возникает мир синхронностей, знаков и смыслов, универсум unio mistica (мистический акт), в котором мы не должны чувствовать себя потерянными. Видение как проявление трансперсонального, универсально, однако в своей символике и выборе образов, очевидно, связано с культурой. Сущность трансперсонального и мистического, напротив, лишена символики и формы, она есть абсолютная чистота. Так, по крайней мере, понимает это азиатская философия. Йог стремится к совершенной безобразности, к совершенной пустоте, а дзен-буддизм ищет лишенного оформленности просветления. Опыт родовых культур, напротив, чаще всего остается во власти форм и образов.

Это, однако, не означает, что шаманы не имеют похожих или таких же мистических переживаний, как дальневосточные святые и йоги. Мне лишь кажется, что в родовых культурах лишенное образа просветление изображается более символически, так как эти культуры должны выжить в более конкретном мире, чем мир монастырей и медитативных пещер. Так же, как в природных формах — облаках, скалах или географических данностях, мы легко различаем картины и образы, так и во время алкогольного опьянения или в наркотических состояниях мы видим рисунки и фантомы, даже целые фильмы, которые пляшут перед нашими глазами, то есть галлюцинируем. Если наш мозг заслонен от проникновения внешней информации, он производит на основе накопленных образчиков возбуждения свои собственные миры. Но мы можем пойти дальше и перешагнуть плоскость фантасмагории. Тогда мы попадаем в спиритуалистическую сферу, достижение которой является целью всех эзотерических оккультных философий. Здесь мы затрагиваем сферу сознания, в которой можем общаться с умершими, духами, зверьем и аморфными сущностями, или с творческим началом, сверхсамостью, И лишь после дальнейших усилий мы вступаем в сферу «психической пустоты», в пространство, свободное от человеческих проектов бытия, в некий абсолют. Визионерское переживание часто образно и метафорично и не соответствует поэтому вершинному состоянию мистической интроспекции, но скорее всего отвечает глубинному психическому уровню трансперсональной сферы.

Ещё не существует физиологического и биологического анализа визионерского переживания, — только он позволит найти истинно научный подход к этим феноменам. Я уже ссылался на мнение Олдоса Хаксли (Aldous Huxley, I977, 197) о том, что видения были значительно более частым явлением во времена средневековья, так как из-за недостаточного питания и нехватки витаминов, особенно в зимнее время и во время семинедельного поста, люди переживали существенную психологическую и биохимическую перестройку, что благоприятствовало возникновению визионерского переживания (с.80). В результате улучшения условий жизни видения занимают сегодня немного места среди психологических феноменов. В значительной степени изжито сегодня и самобичевание, которое повышает возможность возникновения видения, так как при этом высвобождаются значительные количества адреналина и гистамина, оказывающих влияние на сознание. Жан Вианней XIX век) заметил, что его епископ запрещал ему истязать себя:

«Когда мне позволялось делать со своим телом всё, что я хотел, Господь ни в чем мне не отказывал».

Результатом встречи визионера со святым началом становится резкая перемена его жизни. Теперь, когда он испил воды из глубинных жизненных ключей, когда он переполнен жизненными силами и соприкоснулся с сущностью первобытного существования, он оказывается наделенным сверхчувственным восприятием, ясновидением, способностью покидать собственное тело, видеть духов и т.п. Он получил атрибуты сакрального существования и сам стал посланником, ипостасью святого, сам представляет, благодаря своим сверхъестественным силам, высший мир.

Подобные трансперсональные переживания неизвестны сегодняшней Психотерапии. Однако практика этих переживаний может быть использована при целении психики для обретения целостности сознания (Ganzwerdung). Состояния, вызванные путем отвыкания от физически и психически привычного, могли бы вполне дополнить методы целения, существующие в западном мире. Мы стоим перед загадочным царством психики. Если мы решимся попытаться в него проникнуть, то у шаманов мы могли бы научиться самому важному для ориентации в нем. Так как антропологи и психологи никогда не испытывали на себе, как можно терпеливо переносить пост, то всякое изнурение себя, насильственная жажда, длительная молитва наедине с природой, возникновение видений воспринимаются ими как болезненное проявление ума, как галлюцинация или заблуждение духа (geistige Verwirrung). Эти исследователи не отказываются от проверки результатов современных исследований в области психологии сознания, они отказываются лишь от испытания их на себе. Каждое очередное открытие в области психологии должно быть проведено в жизнь вопреки возникающей реакции. Если мы обратимся к истории неприятия толкования сновидений и бессознательного или к истории отторжения исследований сексуальности и сравним с сегодняшним неприятием трансперсонального и сверхсознательного, то увидим, что ничего не изменилось в том состоянии страха, которое испытывают люди перед миром психики.

6. Внутренние глаза, двойное зрение

Отсюда, с того песка, на котором я лежу,

я могу заглянуть прямо в небо

и видеть всe, что происходит

на четырех уровнях духовного мира

и на трех   не6есных уровнях.

Я желала бы, если бы могла, убрать

ту пелену, которая отделяет

сверхестественное зрение, от человеческого,

чтобы ты мог видеть то,

что вижу я. Но ты еще слишком связан

с землей и с повседневными искушениями

и страхами мирской жизни.

Тa Фуахине, старая гавайская рыбачка,

обращаясь к Лайнами Мелвилл, 1969

Джоэмин (Joemin), целитель австралийских какаду, ставший мифическим героем, увидел однажды, заглянув в колодец, свою собственную тень. Он нырнул под воду с головой и открыл глаза; это называется «каракейю поро», или «промывание глаз». Пройдя через это, человек становится ясновидящим и учится видеть сквозь большие расстояния или сквозь деревья и людей (Petri, 1952,205).

Нечто подобное жители Огненной Земли рассказывают о духовном зрении, «азикаку», а гавайцы с Папалуа — о двойном зрении или двойном знании; австралийские раи — о внутреннем глазе, которым они видят невидимое, а сенегальские бадьяранке — о «глазах ночи», которые находятся между обычными глазами или сбоку от них.

С тех пор, как шаманам приписываются фантастические способности, они сами не особенно избегают присвоения им славы владения опытом духовных переживаний. Все родовые культуры хранят причудливые истории о таинственных силах. Наша наука принимала это пестрое собрание ирреального опыта, пока толковала это как сказку, миф или деятельность примитивного сознания. Но как только кто-то предложил заняться этим вполне серьезно, он ощутил на себе гнев научно мыслящего сообщества.

Следуя практически-реалистической позиции, мы предполагаем, что магический мир основан на наличии истинного спиритуалистического или трансперсонального опыта, и, рассуждая так, быстро оказываемся у границы возможностей нашего познания, потому что пытаемся средствами современной науки объяснить специфику сил, которые возникают в результате психического преображения. Единственное научное направление, которое предлагает нам свою помощь, — это парапсихология, о которой, однако, до последнего времени были также сокрыты действенные психологические и биологические факторы транспсихическои коммуникации. Способы исследования, используемые нашей наукой, представляются ограниченными, страх перед непривычным сковывает ее, завышенная самооценка заслоняет ей перспективу. Поэтому психология народов, живущих естественной жизнью, не может открыть нам путь к их тайному знанию, так как тайна, которую нам до сих пор не удавалось раскрыть, является порождением нашей собственной исследовательской ограниченности.

Ещё Роберт Лоуи (Robert Lowie), великий этнолог (1979) охарактеризовал всех северо-американских целителей павне как “мастеров-фокусников”, а их умения — как трюкачество. Но в этнологической литературе нет существенных указаний на то, каким образом выполняются эти «трюки». Попытки разгадки сводятся к фантастическим предположениям. Даже в случае таких простых феноменов, как бег сквозь огонь и управляемое сознанием подавление болевых ощущений, исследователи говорят о дешевом трюкачестве. Сегодня подобные явления объясняются психофизиологическим самоконтролем. Рассмотрим бегло широкий спектр героических деяний шаманов и их возможностей. Мартин Гузинде (1931, т.1, 775) рассказывает о том, как Адам, индеец племени зелкнам с Огненной Земли, воткнул три стрелы в свое тело позади ключиц, а затем они вышли между ребрами. При этом Гузинде весьма выразительно замечает, что эта способность шамана не имеет ничего общего с возможным обманом или шарлатанством, но основывается на очевидном умении владеть собственным телом. Хоны, шаманы, пропускали стрелы не только через свои руки и ноги, но протыкали острыми предметами спины другим людям, и при этом те не чувствовали боли и не обнаруживали крови. Гузинде наблюдал одного хона, который был побежден во время состязания борцов, стыдился своего поражения и хотел обратить на себя внимание, демонстрируя свои магические возможности: из-под его ключицы стал выделяться гной, однако сама рана не была обнаружена. Другие хоны с помощью особой концентрации вызывали у себя кровотечения и по собственному желанию останавливали их. Другие делали женщин бесплодными простым обмазыванием их животов.

Многие известные этнографы приводят наблюдения, очевидцами которых являлись, что шаманы обладали такими психологическими возможностями, которые лежат по ту сторону допустимого общепринятой медициной. Вот несколько коротких примеров, как можно устранить боли, вызывающие повышение температуры и сделать тело неуязвимым для огня, франц Боас (1964, 260) описывает следующим образом происходящее у эскимосов:

«После того, как лампы были потушены, ангакок, шаман, приступил к своим заклинаниям. Внезапно он подпрыгнул и устремился вон из хижины, туда, где стоял поднятый гарпун. Со всей силой он бросился на гарпун, который воткнулся ему в грудь и вышел из спины. Трое мужчин быстро бежали за ним и затем протащили его, истекающего кровью, на нити гарпуна вдоль всех хижин деревни. Когда они подошли вновь к первой хижине, он сам вытянул из себя гарпун, лег на постель, и другой ангакок усыпил его монотонным песнопением. Через некоторое время спавший проснулся и показал людям, что он не пострадал, несмотря на разорванную одежду и кровоточащие раны».

Теб-Тенгри, тот чародей, который наделил хана Генгиса титулом Чингиз-хан, с которым тот вошел в историю, должен был обладать властью над «магическим полетом и огнем». Он говорил о себе: «Когда Господь говорит со мной, я поднимаюсь в небо». Во время трескучего мороза Теб-Тенгри бежал голым по пустыне, а зимой садился на лед замерзшей реки. Жаром своего тела он растапливал лед, и от его тела исходил пар. Подобная же власть над собственной психикой приписывалась Квитуле, внучатому дяде Чингиз-хана. Когда он спал на огне и на его кожу падали куски распадающейся древесины, он лишь почесывался, словно от укуса насекомого (Boyle, 1972,181).

Алагирские буряты рассказывают о своём шамане Махунай, который , обладал, по их словам, способностью передвигаться на своих санях без лошади. Когда власти Иркутска хотели запретить занятия шаманством, то всем шаманам было сказано собраться вместе. Они должны были продемонстрировать свои силы. Махунай приказал навозить 70 возов сена, сел в середину со своим волшебным барабаном и велел разложить костер. Когда сено сгорело всё без остатка, Махунай поднялся невредимым из пепла. После этого власти позволили шаманам продолжать заниматься своей деятельностью (Nioradze, 1925,102).

У индейцев Луизено целители могли класть в огонь целые плюмажи, которые не сгорали при этом. Один из шаманов, Турийо, бросил свой плюмаж в костёр — пахло опаленными перьями и было видно, как они сгорали. Турийо обошел костер вокруг, осмотрелся и увидел свой плюмаж лежащим неподалеку на земле.

Луизено раскладывали большие костры, величиной с дом, и старик прыгали в них и задерживались там по нескольку минут. Пахло опаленными перьями, им самим, однако, ничего не делалось (Du Bois, 1908).

Североамериканские шаманы пинобскот (Speck, 1919) умерщвляют и ранят животных, просто указывая на них пальцем. Они могут становиться невидимыми во время бегства от врагов, оставлять отпечатки ног н каменистом грунте, с легкостью приподнимать толстый лед, проходить сквозь сплошные препятствия, такие, как двери, сдвигать тяжелые скалистые образования, подолгу оставаться под водой, узнавать в животных переодетых замаскировавшихся людей, укорачивать своё тело или наращивать его и, конечно, они обладают способностью к левитации, телепатии и ясновидению.

Эскимосские шаманы могут бегать под водой, втыкать в скалы перья и проходить сквозь скалы, гнать рыбу из моря в сторону суши, чтобы легче было ловить её, могут разговаривать с животными, устранять снежные лавины, которые загораживают дорогу на материке или на фьорде, превращать паковый лед в зеркальный. Эскимосы полагают, что тень шамана, его душа, может от него отделяться и двигаться совершенно независимо; может при этом происходить и так, что шаман становится прозрачным и сквозь него могут проходить обычные люди. Повсеместно полагают, что шаман способен видеть души других людей, проникать внутрь, до скелета, узнавать внутреннюю сущность. «Рентгеновский взгляд» шамана имеет в культуре эскимосов особенное значение. Эскимосским шаманам приписывают также искусства наращивания бороды за несколько секунд, умение выжимать кровь иа снега, заковывать себя самого и в мгновение ока освобождаться, cnoсобность соединить концы разрезанного шнура, положив его себе в рот. Шаманы сами себе наносят раны, чтобы показать, как они могут самостоятельно исцелиться. Для этого, как было сказано, они «закалывают» себя гарпуном, «стреляются», «сжигают» себя или отрезают себе палец. У эскимосов копэ шаман вступает в связь с духами и получает в результате способность видеть в темноте, предсказывать будущие coбытия, а также ощущать испарения, исходящие от беременных и менструирующих женщин. Он читает будущее и постигает тайны, характер, мысли и грехи других людей. Он видит души умерших и слышит ия разговоры, он знает об убежищах дичи. Он, действительно, видит, слышит и знает всё (Winnipeg, 1979).

Дапик, шаман индейцев племени кро, был известен своей сверхъестественной силой. Зимой под воздействием его силы росли репа и ягоды, кора деревьев превращалась в сухое мясо, а его собственные раны сами исцелялись (Lowi, 1951, 30).

Шаманы племени мосси Судана приходят во время танца в состояние экстаза и совершают при этом различные трюки: изо рта у них вылетают обезьяны и собаки. Они рассыпают семена, которые тут же всходят, дают плоды и засыхают. Они выплевывают изо рта так много воды, что она может доходить им до шеи. Они разрезают горло другим людям и тут же лечат их. Из распростертых рук, из ничего, у них могут появляться ласточки. У них по всей голове могут вырастать рога, и они могут превращаться в диких зверей, во львов, диких кабанов и леопардов (Friedrich, 1939,306).

Шаманы североамериканских папаго сопровождали группы своих воинов и разговаривали с духами тех воинов, которые погибли на территории врага и которые как шпионы разведывали движение враждебных апачи.

Индейцы племени хопи полагают, что ясновидящий может переносить любую боль, так как обладает способностью проникать в того, кто его бьет, так что тот ощущает удары на себе (Simmons, 1976, 74).

Сибирский шаман Качикат-Оюн, о котором ходит много историй, из Качикатского Наслега пригласил своего знакомого, шамана Солколооха, сопровождать его во время одного путешествия. Когда они отыскивали различные селения, им пришлось как-то раз пересекать Лену. Качикат-Оюн привязал к ногам украшенные резьбой ивовые ветви и перебежал через реку, в то время как Солколоох приманил щелканьем лодку с другого берега, на которой он и перебрался через реку (Ksenofontov in Friedrich/ Buddruss, 1955,188).

Шаман Кюстах-Оюн из второго Мальдшегарского Наслега был в путешествии с двумя сопровождающими на левом берегу Лены. Там их застигла ночь, и в темноте они потеряли дорогу. Один из сопровождающих потребовал от него употребить свою силу, пока они не погибли от холода. Кюстах-Оюн попросил своего более юного спутника сорвать ветку ивы и вырезать на ней определенный рисунок. После того, как он ударил веткой по снегу, из него поднялось синеватое пламя. Пламя указало им дорогу к какому-то селению, возле которого пламя бесследно исчезло (9, там же, 185).

Иекамусы йамана были в состоянии растягивать границы своего тела до 10 метров. Все, попадавшее в эту зону, воспринималось целителем как принадлежащее его собственному телу (Гузинде, 1931, том 2, 1390). И, как уверяют нас различные этнографы, непогода стихала, как только кто-то из иекамус начинал на неё воздействовать.

В Лойма-йекамус, школе целителей племени йамана, постоянно собиралось множество целителей с намерением сделать погоду благоприятной. Когда во время длительных непогод возникала опасность перебоя в снабжении жителей Огненной Земли провизией, только йекамус мог отвести эту опасность. Для осуществления охотничьего счастья он затягивал свою песнь кованни: он устремлял взгляд в даль, простирал руки, хватал воздух, вращал сомкнутыми руками, словно отталкивая невидимую сущность от своего тела. Эти движения приманивали кеспиксов, души животных. В состоянии транса от призывал духов кованни, которые тотчас же подгоняли косяки сельдей и других рыб к тому берегу, где находилось бедствующее население. Духи кованни делали также так, что множество крабов выходило само на берег, так, что птицы опускались на близко расположенные камни, а целые семейства китов приплывали к берегу. После выполнения необходимой работы йекамусы отзывали дyхов вновь к Высокому Озеру.

Знание чего-то заранее облегчает жизнь в условиях суровой природы. Гузинде сообщает, что один из йекамус сказал: «Я вижу, как приближается длинный кану с тоувизива (видом животных)». Спустя день, действительно появился косяк этих птиц.

И страшные эпидемии, разражающиеся среди жителей Огненной Земли, также бывали предсказаны задолго до их наступления (Гузинде, 1931, том 2).

Хельмут Петри рассказал, как он, будучи членом экспедиции Фробениуса в 1938 году, находился на туземной станции Мунья у Walcott Inlet в северном округе Кимберли и как с ним произошел непонятный случай. Один из его коллег поскакал в сторону Брокман-крик на севере станции и вернулся лишь на закате дня. Когда они вечером разговорились, выяснилось следующее: и Петри, и его коллега в одно и то же время разговаривали с йаорбида, одним туземцем, и оба на одну и ту же тему, а именно о родственных отношениях племени. Они были поражены: как мог йаорбида быть одновременно в двух различных местах и, как выяснилось позже, говорить в одно и то же время на одну и ту же тему? (Petri, 1984. Неопубликованный манускрипт).

Старому Вабику, одному североамериканскому шаману племени миктак, также приписывались паранормальные способности. Он мог подставлять грудь орудийным и пушечным ядрам и обладал удивительной силой господства над элементами. Он мог вызывать также сокрушительные бури. Другой шаман, Сапиэль Сайамау, имел обыкновение курить звучащую трубку, которую он, как ленту, сворачивал вокруг своей шляпы, не переламывая её при этом. Одними лишь руками он сминал церковные колокола и делал на них вмятины, особенно если они мешали ему во время рассказывания историй. Как-то раз он остановил ветряную мельницу, так как мельник отказал старой женщине из племени мистак. По тем же причинам другая шаманка из племени мистак сделала так, что коровы одной из деревень не давали молока. Другой шаман племени мистак, Габриэль, сыграл с одним священником такую шутку: он заставил его лодку повернуть в обратном направлении, так что святой отец не попал в нужное место.

Шаманы используют свои способности, конечно, и в собственных целях, например, во время игры, когда они поворачивают кубик в нужном направлении. Шаманы вообще во время общих игр выбирают какую-то одну группу и пытаются манипулировать ходом игры в своих интересах. Возможность психокинетического и провидческого воздействия играет при этом особо важную роль (Johnson, 1943, 77).

О влиянии шаманов на погоду существуют сотни анекдотов, рассеянных по книгам, журналам и описаниям путешественников. В настоящее время пока что недоступно подробное описание, выходящее за пределы совокупности неисследованных индивидуальных способностей шаманов. Правда, в описанных наблюдениях выражается удивление по поводу неожиданного изменения погоды вслед за соответствующим ритуалом, однако каузальная зависимость до сих пор не была выявлена.

Будущий исследователь не может больше довольствоваться просто заметками на полях и субъективными комментариями, а этнология, коль скоро она предполагает всерьез заняться проблемой шаманства, должна в этом случае принять масштабы современной науки и проводить компетентные исследования.

Типичной реакцией исследователей и путешественников, столкнувшихся с психическим воздействием на природу, является растерянность, затем признание того, что здесь имеет место связь между ритуалом и изменением погоды, но всякий раз за некоторым размышлением следует высказывание: «Хотя и существуют вещи, которые не могут быть нами объяснены, но, вообще говоря, такого не может быть». Сохраняя подобные высказывания, этнология как бы предоставляла суть явления своему собственному развитию.

Индеец племени пабиотсо Джек Вильсон вызвал дождь во время своего посещения Свитуотер (Невада). Он начал ритуал с того, что снял со своей шляпы вороньи перья и, как веером, обмахивался ими у лица. Тотчас же образовались облака, начался дождь. Когда он закончил обмахиваться перьями, дождь тоже прекратился.

Целитель племени лакота Лейм Дир рассказывает: «Как-то раз, когда я был маленьким мальчиком, состоялся праздник, и мы собрались играть. Слегка дождило, и я был в плохом настроении. И тогда моя бабушка сказала: «Почему ты не нарисуешь черепаху?» Но ещё до того, как мы закончили рисовать, дождь прекратился. Я бы мог высушить землю. Я бы мог все затопить с помощью особой черепахи, которая стоит на голове. Ты должен только знать верную молитву, верные слова, которые здесь нужно применить. Я не открою их тебе. Это слишком опасно, с этим не шутят. Я вижу на твоем лице характерное для белого человека выражение. Ты мне не веришь» (Lame Deer, 1981, 136).

Пит Катчес, другой целитель племени лакота, мог предотвратить грозную бурю с помощью танца солнца:

«Многие хотели идти, чтобы быть дома до того, как разразится непогода. Стена облаков приближалась. Они принесли мне мою трубку, которой я постоянно пользовался. Я называл её трубка-вождь. Я взял её и попросил Великого Духа разделить грозовую область пополам, чтобы мы смогли закончить свой танец солнца. Весьма заметно для всех завеса облаков распалась на две части до того, как достигла нас. Часть ушла на север, понеслась к Вайтриверленд, срывая крыши домов, опустошая сады и поля и ничего не: оставляя на пути. Другая же часть потянулась в югу, в направлении Пейн-ридж, осыпая все градом. А на площадке, где мы танцевали, всё время светило солнце» (там же 1981, 137).

Воле шаманов подвластно направление ветра и степень его постоянства. Когда у селения племени павиотзо весной все время замерзала река, а они нуждались в рыбе для еды, они обратились к одному шаману из племени пирамид лак, который обладал способностью вызывать теплые ветры, растапливающие лёд. Шаман пел, а лёд тем временем отходил от берегов. Люди находили много рыбы и одаривали шаманов частью своей добычи, так как их труд должен быть оплачен только рыбой, в противном случае, шаман терял свою силу (Park, 1938, 60).

Фрэнк Джонсон Ньюкоум, ставший знаменитым, целитель навахо Хостин Клах и другие находились по дороге от Альбукверка до навахо-Reservat (заповедника), когда столкнулись с циклоном, рождающимся в миле от них поперек их пути. Они остановили автомобиль. Клах вышел и бесстрашно помчался навстречу вихрю. Ньюкоум писал:

«Мы начинали уже ощущать боковой ветер, который всё засасывал к центру циклона, когда, к нашему ужасу, всё начало двигаться прямо в нашу сторону. Мы все стояли у автомобиля и наблюдали за образованием этого смерча. Я заставил детей поторопиться и сесть в машину. Но Клах повел себя совсем иначе: он стал медленно бежать в сторону движущейся массы, которая приближалась с шумом роя из тысячи пчёл. Время от времени он приостанавливался, поднимал ком земли или листок пустынного растения и отправлял всё это себе в рот, напевая при этом. Мы не могли просто повернуть и уехать, оставив его наедине с торнадо, и, кроме того, было уже слишком поздно бежать; поэтому мы просто остались сидеть — четверо мужчин, перепуганных до такой степени, что вряд ли кто-то видел. Клах продвигался всё дальше внутрь смерча, и затем вдруг поднял руки, выплюнул то, что было во рту, навстречу приближающемуся столбу ветра и затянул громкую песню. На мгновенье столб замер и затем разделился в центре. Верхняя часть взлетела вверх и была буквально «всосана» низко висящими облаками, нижняя часть, подобная большому опрокинутому горшку, сжалась в правом углу, принимая вновь прежнее направление (1964,198).

Этнолог Пауль Радин записал несколько историй о целителе винне баго Мидьистега, который, как и другие целители, овладел искусством превращать вещи или являть их в новом обличье. Когда мужчины в хининах затягивали свои песнопения, Мидьистега проходил на всех четырех конечностях вокруг хижин четырежды, брал немного древесного угля из костра, тряс в своих руках, и тогда его зубы начинали выдаваться вперед, как у гризли, он рычал, как настоящий медведь. Угли он клал в миску, и за то время, пока он вновь четырежды пробегал вокруг костра, они превращались в порох. Горсть его он бросал в огонь, где тот взрывался. Позднее он подобным же образом делал табак, пёстрые краски и даже топоры, мотыги и шило и объяснял: «Вот я тут почти всё сделал и теперь попробую изготовить немного виски. Если не получится, это никому не повредит». Как-то раз Мидьистега отправился на рынок, чтобы обменять шкуры на маисовую муку. Торговцу он сказал: «Слушай, торговец, у наших людей нет больше красок, ты должен им что-то дать». «Нет, Мидьистега, так не пойдет». «Но, — проговорил Мидьистега, — ящички с красками так малы, что это не будет большой тратой, и поэтому тебе следует сделать моим людям несколько подарков. Но я знаю, что ты очень скуп». Торговец же ответил: «Моя сделка состояла в том, чтобы я обменял мои товары на твои шкуры, а красок я тебе даром не дам». «Если бы у меня было немного муки, — сказал Мидьистега, — я бы мог изготовить немного красок, но у меня нет ни капли муки». Разговор продолжался слово за слово, пока торговец не предложил пари. Если бы Мидьистега удалось самому изготовить краски, то ему причитался бы весь дом торговца; если бы он с этим не справился, торговцу бы стали принадлежать все шкуры и меха Мидьистега. Пари было заключено. Была сооружена хижина и в неё были принесены барабан и флейта. Торговец насыпал немного муки, тщательно проверил миску, в которой должно было проводиться действо, так как подозревал какие-то трюки и сел со своими служащими у входа, чтобы наблюдать церемонию. Мидьистега протанцевал по кругу с миской в руках. Сначала мука окрасилась в желтый цвет, а затем в красный. Затем он сказал торговцу: «Ну, торговец, я выиграл твою лавку». И торговец сказал: «Ты выиграл мою лавку. Я никогда не думал, что индеец будет способен на такое». В заключение Мидьистега сделал ещё немного сахару из миски, которую он подарил своим конкурентам (Radin, 1970, 207).

Подобное же представление разыграл шаман племени селкнам Теннеск перед исследователем Мартином Гузиндой. Он положил на ладонь несколько камней, сосредоточился, немного подул, и вдруг камни исчезли. И при повторных номерах Гузинде не удавалось обнаружить какого-нибудь подвоха (Гузинде, 1931, т. 1, 775).

Широко распространена способность шаманов оставлять отпечатки ног на скалистых камнях или исчезать ногами или всем телом в земле. Франк Спек воспроизводит множество примеров подобного рода. Шаманы племени микмак танцевали по кругу и при этом погружались ногами в твердый грунт, пока не оставалась выступающей одна голова. Отпечатки ног и отверстия, оставленные одним шаманом, ещё долго не сходили. Другой шаман из племени микмаков так долго топал ногами, когда бывал рассержен, что на камнях оставались отпечатки его ног. Об одном шамане из племени пассамакводди рассказывалось, что он согласился на пари с белым и издал вначале звук, потрясший весь рынок, так что все присутствующие оказались парализованными и вдруг замолчали, а затем сделал семь шагов, словно шел по рыхлому, как порошок, снегу и при этом проваливался в твердый грунт. Шпек цитирует целый ряд сообщений очевидцев, которые видели отпечатки ног на камнях или наблюдали самих шаманов во время исполнения этих трюков (Spek, 1919, 263).

Франк Спенсер, один из миссионеров, основавших в 1970 году движение танца духов у племени прерий и равнинных областей, был известен своей неуязвимостью для пуль. Когда он исцелял молодую девушку, а та не выздоровела, то другой привлеченный к этому шаман, обвинил его в применении черной магии. Мстительный отец девушки подкрался позже к типи Спенсера и выпустил в него три пули. Спенсер же поднялся так, словно с ним ничего не произошло. Отец девушки вновь выстрелил по нему. И вновь ничего не случилось. Спенсер тогда дружелюбно пригласил стрелявшего в него человека войти к нему и объяснил, что пули и уколы ножом для него не опасны, а что другой доктор его обманул. Однажды Спенсер заболел в Ловелоке (Невада). Он сделал отметку зубами на пуле, дал её одному мужчине, сказав, что тот должен выстрелить по нему, но целясь только в тот круг, который он начертил у себя на груди. Много людей собралось посмотреть. Выстрел прозвучал не так, как обычно, не так громко. Через несколько минут Спенсер покашлял и выплюнул пулю в руку — это была та самая пуля. После этого он почувствовал себя лучше (Park, 1934, 109).

Подобные «представления» наблюдал Оуэн Дж. Дорси в 1871 году (1889, 417) у индейцев племени понка. Шаман Сжатая Рука (Cramped Hand) велел выстрелить по нему из револьвера в присутствии 200 зрителей. Во время выстрела он замертво упал на землю. Через некоторое время он поднялся и, кашляя, выплюнул из себя пулю.

Сибирские тунгусы утверждают, что если они хотят вступить с кем-то в контакт на расстоянии, то должны испытывать при этом сильное желание увидеть того, другого. Нужно думать «пожалуйста, приди сюда» и продолжать находиться в этом сосредоточенном состоянии до тех пор, пока не возникнет чувство, что другой услышал призыв. Чем лучше люди знают друг друга, тем успешнее они могут объясниться телепатически. Шаманы постоянно пользуются этим методом. Часто они уходят куда-то не зная почему, только чтобы позже отметить, что их кто-то позвал. Они лишь чувствовали, что должны идти. Наилучшими условиями для телепатической связи являются хорошая погода и ночь (современные русские эксперименты в области телепатии также подтвердили, насколько действеннее передача мыслей. При ясной безоблачной погоде). Телепатическое сообщение, по мнению сибирского исследователя Широкогорова (1935, 118 и 364), используется повсеместно у тунгусов, когда не может быть послан гонец. Он сам провел в 1921 году попытку телепатического сеанса. Он был одним из немногих этнологов, которые были убеждены в резервных возможностях мозга. Он поддерживал шаманов в их деятельности перед лицом русских властей и помог одной шаманке продолжить образование в то время, когда религия тунгусов была уже в значительной степени притесняема московским правительством.

Людей, которые знают, что произойдёт в будущем, гавайцы называют «икэ папалуа». «Папалуа» значит «двойное зрение», род второго лица. Эти люди видят то, что происходит в отдаленных местах. Они обладают врожденным даром, маной, сверхъестественной властью, которая исходит от богов. Но мана остается для них Э эпа, то есть чужеродной и непонятной. Эскимосы из Св. Лоренса (Исландия) называют людей, которые обнаруживают телепатические способности и могут отыскивать потерянные предметы, «duenn» («тонкий»). Не каждый “тонкий” человек является шаманом, но все шаманы — «тонкие» люди (Murphy, 1964, 58).

Многие паранормальные способности зависят от осознанного отделения души от тела, то есть связаны с внетелесными переживаниями. В Северном Демпирленде в Австралии целитель Д, альнге, обладает вторым Эго или жизненной силой, как Рай, дитя духа, ещё не явившееся на свет, то есть в предродовом состоянии. Эта жизненная сила соединена с плацентой и оказывает влияние на все человеческие жизненные ритмы, управляет всеми заболеваниями и даже смертью; а то, что называется смертью, является ни чем иным, как высвобождением второго Эго из тела (Petri, 1952, 262).

Австралийские доктора племени «Черный товарищ» (Blackfellow) или Бан-ман обладают способностью йа-йари, то есть посылать свои души в «Валькабу», в даль и глубину земли или воды с тем, чтобы выспрашивать у Унгуд, дождевой змеи, о творческом принципе извлечения новых кристаллов. Высылая свои души, доктора получают информацию, которая недоступна им в нормальном состоянии сознания; они предвидят, что за посетители придут из дальних и ближних мест, они ставят диагнозы больным и вызывают дожди. Эти сновидческие путешествия впоследствии инсценируются. Один Бан-ман отправился со своим йа-йари в Перт, удаленный на 2000 километров. Он представил свои переживания в виде театрализованного представления. Участникам спектакля лица были выкрашены в белый цвет, они должны были иметь шляпы, идти позади друг друга или рядом, чтобы продемонстрировать, как движутся по городу белые люди. Этот целитель никогда не выходил за пределы окрестностей (Petri, 1952, 175).

Целительные путешествия через пространство и время

Я снова здесь, снова здесь, снова здесь.

Я спустился с неба на падающей звезде,

Я проникал в нутро земли, кркрог дьявольского оленя

(маммута), когда он выкапывает себе ход в

отвесных берегах реки.

Я снова здесь...

Нуват, шаман чукчей западной Сибири, прошедший

через внетелесное переживание (Богораз, 1956, 15)

7. Уста умершего

Когда Кнут Рамуссен спросил великого гренландского исследователя, эскимосского шамана Ауа, куда уходят люди после смерти, тот сделал ему набросок картины с изображением заклинания духов во всех драматических моментах происходящего, с присущим суггестивным настроением и всеобщим усердием перед лицом открывающейся тайны, и всё это в обрамлении бесконечного одиночества и стоического величия истерзанного жестокими условиями арктического ландшафта.

Великие заклинатели духов часто посещают «страну дня», потусторонний мир. Когда они решают предпринять такое путешествие, они устраиваются на задней части скамьи для спанья. Завеса из шкуры оленя скрывает их от людей, собирающихся в доме. Люди скрепляют руки на спине, а голова привязывается к коленям. Когда все приготовления заканчиваются, берут на кончике ножа раскаленного рыбьего жира из лампы, и все в доме закрывают глаза. Так сидят долго в глубоком молчании; через час начинают раздаваться незнакомые звуки. Слышится шипение, которое исходит откуда-то сверху, из воздуха и мурлыкающие звуки флейты. Внезапно вступает заклинатель духов, кричащий изо всей силы: «Халала, халалале, халала, халалале!» И тотчас же все в доме должны закричать: «Але, але, але!» Затем по заснеженной хижине проносится свист, и все по этому звуку узнают, что образовалось отверстие для прохода души заклинателя духов, отверстие узкое и круглое, как дыхательное отверстие тюленя. Через него душа заклинателя духов взлетает в небо, поддерживаемая всеми звездами, которые когда-то были людьми. Они взлетают и опускаются на пути души, как бы сохраняя его открытым для заклинателя духов. Одни летят вниз, другие вверх. Воздух заполняется вновь звуками флейты: фт, фт, фт. Это звезды, поющие на флейте для души заклинателя духов, и теперь люди в доме должны попытаться отгадать человеческие имена этих звезд, те имена, под которыми они жили ещё на земле. Если им это удается, то раздаются два коротких свистка: пфт, пфт и после этого тонкий сильный звук, который теряется в небесном пространстве. Это отклик звезд и их благодарность, что о них ещё вспоминают на земле.

Всегда царит великая радость, когда заклинатель духов отправляется в страну дня и в то же самое время души умерших покидают свои дома. Но у этих домов нет ни прихожих, ни входа и выхода, поэтому души выходят оттуда, откуда взбредет им в голову — через стену или крышу. Они быстро проходят сквозь стены дома, и хотя их можно увидеть, они являют собой ничто. Они нематериальны, и поэтому им не нужны какие-либо отверстия, через которые они могли бы входить и выходить. Они торопятся навстречу любому пришедшему, с радостью служат ему, счастливые тем, что могут его встретить, так как полагают, что он, как и они, является душой умершего человека. Лишь когда он скажет: «Я ещё из мяса и крови», они разочарованно отворачиваются. Если заклинатель какое-то время находился среди радостных усопших, он возвращается домой уставшим и задыхающимся. И спустя какое-то время рассказывает обо всем, что он пережил.

В страну узких граней попадают все люди, которые умерли дома или в палатке естественной смертью от какого-либо заболевания. Это большая страна, лежащая в открытом море, где проводится большая охота на все виды морских животных. И сюда может поехать заклинатель духов; но такие путешествия только развлечения. Путешествия, преследующие определенную цель, ведут вниз, к владычице моря, когда она, скупясь, караулит своих тюленей, заставляя людей испытывать нужду. Приготовления к такому путешествию вниз напоминают те, что предшествовали посещению страны дня. Все лампы в доме гасятся, и слышатся лишь стоны и вздохи людей, которые давно умерли. Эти вздохи слышатся так, словно духи, подобно тюленям, живут внизу, в воде, и слышится также плесканье и пыхтенье животных, которые переводят дыхание. Все в доме поют всего лишь одну волшебную песню, которая все время повторяется:

Мы простираем руки,

чтобы помочь тебе подняться наверх;

у нас нет пищи

и нет пойманных животных!

Мы простираем руки.

Перед великими заклинателями духов открывается путь, проходящий сквозь землю и ведущий, как труба, к морскому дну. Так они попадают в жилище владычицы моря, которое выглядит, как обычный человеческий дом. Но у него нет крыши, и всё открыто вверху так, чтобы морская хозяйка могла осматривать со своего места у лампы жилища людей. Всевозможные виды промысловых животных, обычные и бородатые тюлени, моржи и киты, собираются справа от её лампы в полынье, где лежа переводят дух. Перед узким проходом в дом лежит злой пес, который должен быть отогнан, чтобы в дом сумел войти чародей. Если последнему удается попасть внутрь, то может случиться, что Великая Хозяйка моря для выражения своего гнева садится спиной к лампе и ко всем животным, которых она тогда посылает к людям наверх. Её волосы не прибраны и взъерошены, и всем своим видом она наводит страх. Заклинатель духов должен тотчас же схватить её за плечо и повернуть лицом к лампе и животным. Затем он должен дружелюбно погладить её по волосам, пригладить их и сказать при этом: «Те, там, наверху, не могут больше ловить тюленей». На это дух моря отвечает: «Их собственные проступки преграждают им путь». Заклинатель духов должен применить все свое искусство, чтобы смягчить её гнев. Когда она вновь добреет, она берет зверей одного за другим и дает им упасть на пол. Это должно изображать то, что снаружи у входа в дом возникает водоворот, и звери исчезают в море. Это означает для людей большой улов и изобилие. Тогда для заклинателя наступает время возвращения назад в родные места, к своим, ожидающим его наверху. Они еще издалека слышат его возвращение. Они слышат свист, что сопровождает его при движении вверх на пути, открытом для него духами. Сопровождаемый мощным «плю-а-ж-ж!», он появляется на своем месте за занавеской и издает «плю-плю». И тотчас же под нажимом его могучих легких из глубины выбрасывается тюлень. Мгновенье всё тихо. Никто не должен прерывать эту тишину до того, как начнет говорить заклинатель: «Мне надо кое-что сказать». Все в доме отвечают: «Дай нам послушать, дай нам послушать». И заклинатель продолжает говорить, выражаясь приподнятым слогом духов: «Слово должно взойти». Тем самым дается знак, что всеми в доме признается снятие табу, которое было принято и которым они замолили гнев морского духа. «Это, верно, моя вина! Это моя вина!» — раздается вокруг наперебой. Женщины и мужчины кричат так из страха перед голодом и неудачным ловом. Называются имена тех, кто присутствует в доме: каждый должен признаться в своей вине. Так узнается многое из того, о чем никто не имел ни малейшего представления, так узнаются тайны других. Но несмотря на то, что произносится, может случиться так, что заклинатель не будет вполне доволен. Он представляется несчастным, не узнавшим всей правды, и то и дело разражается причитаниями и жалобами.

Может внезапно произойти так, что обнаруживается чей-то тайный грех, который должен был быть сокрыт, тогда заклинатель высказывает облегчение и кричит: «Вот оно! Вот оно! Вот оно!» Часто совсем юные девушки оказываются повинными в том, что несчастье постигло их местность. Если же женщины молоды и готовы к покаянию, то это всегда верный знак того, что это хорошие женщины. Как только они рассказывают о своей вине, то получают также прощение владычицы морских животных. Всех наполняет радость в связи с тем, что несчастье удалось отвести, и все твердо верят, что вода будет кишмя кишеть животными (1946,39).

Чтобы представить себе напряженную атмосферу, сопровождающую церемонию заклинания духов, мы должны воспроизвести настроение публики. Здесь нет безучастных зрителей, играет каждый. Своими песнопениями, вопросами к духам, своими ожиданиями и надеждами на то, что их умершие родственники, как духи, будут стоять рядом с ними, они возводят шаманов в ранг посредников между разными мирами. Возгласы собравшихся разжигают его, вводят в транс. Взвинченность, напряженное ожидание всех присутствующих, их глубокая вера в духов, благоговение перед сверхъестественным (которое переходит из отдельно звучащих звуков и голосов животных в адское скопление таинственных звучаний, а ответы духов часто создают у участников приподнятое настроение) вызывают религиозный экстаз, что в нашем понимании является ни чем иным, как состоянием измененного сознания. Не только шаман, но и публика пребывает в состоянии духовного преображения и безотчетного восторга, благодаря атмосфере, чуждой критике и скепсису, не нуждающейся ни в каких экспериментально-эмпирических доказательствах. Шаман может совершенно открыться величию духовного мира и беспрепятственно отбросить все свои опасения и сомнения. Встреча с высшими силами, основанная на духовном, гармоничном и взаимном совпадении, помогает шаману в обретении почти сверхчеловеческой концентрации всех своих сил и позволяет погрузиться в мир чистого духа. Сеанс (если кто-то нуждается в объяснении этого понятия) означает освобождение от телесных оков и тем самым получение представления о том, как выглядит мир с точки зрения чистого сознания. Обострение чувств во время сеанса — боязнь, почтение и священное благоговение - наиболее общие условия наступления состояния измененного сознания. Отсутствие этих ощущений или появление хотя бы одного наблюдателя, который не приемлет мировоззренческих принципов такой встречи, могло бы расстроить всю церемонию и привести к неуспеху ритуального действа. Транс нуждается в положительном настрое, чтобы привычные модели переживаний в пределах трехмерного мира были бы отброшены в пользу многомерного, параллельного, трансгуманного. Принципиальная перестройка сознания вызывает страх, а потеря своего «Я» вызывает мгновенную смерть. Чтобы пойти на эту добровольную смерть, необходимо, действительно, всеобщее одобрение, коллективное согласие. Такой сеанс является коллективным делом всего племени или одной группы. Так как современная культура не признает состояний измененного сознания, это и является причиной их упадка и обрывом связи с миром духов.

Фон из песнопений сопровождает экстатическое совместное действо. Песни присутствующих не являются изысканными стихами, они приходят изнутри, дают выход силам человеческой психики, выражают клич древнего мирового единства. Это экстатическое совместное переживание способствует возникновению состояния транса у шамана, а направленность ощущений всех участников на общую цель производит нечто, охарактеризованное современной психологией как «переживание движения», как совместное качание в ритме коллективной психики. Сеансы и ночные заклинания охотно посещаются как обещающие совместный праздник с предшествующими ритуалами очищения и завершающими их пиршествами, это праздники соприкосновения с потусторонним, на которых на некоторое время отходят от привычного, получают доступ к некому совершенному миру и тем самым очищают себя глубоко и духовно.

Под этим углом зрения нам следует по-новому отнестись ко всем социальным событиям, праздникам, танцам и т.п. устремлениям общественного сознания к единению и совместному пребыванию. Праздник дает возможность для соединения в общем порыве, в гармонии с той насыщенностью ощущений, которая совершенно утрачена одномерной повседневностью. Праздник дает выход мощному потоку чувств, подогреваемому танцем, ритмом, общим воодушевлением, в особых случаях психоактивными наркотиками и устремлением к наивысшему пределу своего выражения. Часто в юные годы этот поиск оргиастических ощущений становится жизненной целью, а иногда поддерживается даже мировоззренческими установками. В западных культурах само возбуждение с помощью алкоголя является попыткой преодолеть навязываемое нашими механистическими установками поведение, последним порывом отвоевать вновь экстатические мистические ценности жизни и вернуть в пределы человеческого бытия. Хотя столь распространенное наслаждение алкоголем уводит в совершенно противоположное направление, оно, воплощая экстаз маленького человека, выражает тоску по высшему эмоциональному переживанию, сравнимому с охарактеризованным нами измененным состоянием сознания, которое по своей глубинной сути является состоянием вне времени и характеризуется слиянием с окружающим миром.

Во время наших весьма сдержанных праздников, музыкальных, танцевальных и певческих представлений остаются не реализованными готовность к трансу и надежды на экстатические созвучия со всем бытием.

Состояние удовлетворения, возникающее в результате участия в описанном сеансе, бывает, по замечанию этнографа Широкогорова (1935, 330), несравнимо сильнее тех, что сопровождают конвенциональное театрализованное представление западного мира. Участники сами способствуют удачному исходу заклинания духов и сами проникают в предтрансовое состояние шамана.

По утверждению многих западных зрителей, очень трудно отключиться от электризующего и заражающего приподнятого общего настроя и сохранить позицию интеллектуального практицизма. Присутствующие могут «соскользнуть» в одно из пограничных с массовым экстазом состояний — иное название которому, по-видимому, истерия, причем умаляющий привкус отношения к нему не допускает признания, что мы имеем здесь дело с механизмом коллективного целения, который так естественно используется родовыми обществами для самоочищения от обедняющих, сковывающих и ослепляющих условий существования, чтобы вновь стать открытым многообразию жизни, многообразию духовных форм воздействия и гармоническому ощущению единения, освобождающему от эгоцентристских импульсов. Сеанс высвобождает людей из плена возникающей в будничной жизни скованности и зажатости, помогает увидеть и понять земные барьеры, то сцепление отношений, в которые заключен человек. Духовное познание и высвобождение из плена эгоцентристских ощущений являются основой любого целения, они приводят нас к святому преображению жизни, и именно в этом заключается истинный смысл сеанса.

Я полагаю, что человек обладает врожденными импульсами, позволяющими ему освободиться от старых трафаретов поведения и мышления, чтобы так исцелиться. Не только отдельные люди, но и целые освободительные и религиозные движения, Cargo-Kult, возглавляемые харизматическими лидерами, искали счастья в мире гармоничных ощущений. Экстаз, транс, чувство святости, следует признать, являются исходными состояниями на пути к истинному здоровью и гармонии. Древние культуры признали это и поместили в центр своего святого или исцеляющего универсума.

Шаман должен не только достичь измененного состояния сознания, особое значение имеет его драматический талант. Если в его «представлении» отсутствует драматический элемент, если он недостаточно жизнен в изображении или пантомимически неловок, то ему не удается увлечь свою публику, и сеанс не находит отклика у присутствующих. Шаманский сеанс — это действо, сравнимое с нашими киносеансами и театральными представлениями. Во время сеанса смыкается круг, в котором оказываются земной и сверхъестественный миры. Сеанс не обязательно должен включать транс шамана и показывать установление связи с другими мирами. Он может быть просто мимически представленным путешествием в потусторонний мир. Именно таким описывается путешествие сибирского шамана к Эрлику, владыке подземного мира. Шаман сначала рассказывает, как он двигается по дороге, лежащей к югу, по приграничному с Китаем району, затем пересекающей границу, как на него действует тамошний ландшафт. Наконец, он попадает к Тенир Сайка, железной горе, вершина которой касается неба. Он изображает тяжелое восхождение, встречающиеся опасности, показывает на останки погибших шаманов на краю дороги и тяжело дышит, мимикой изображая восхождение. На своей лошади он скачет в пасть земли, в подземный мир. Там он приходит к озеру, над которым натянут тонкий волос. Этот опасный мост надо преодолеть. Он показывает воображаемые действия по обретению равновесия и указывает на сорвавшихся шаманов, чьи кости мерцают на дне озера, — этот смертельно опасный путь может преодолеть лишь чистая душа. Как только мост оказывается позади, он встречается с душами грешников, которые должны нести наказание соответственно своим деяниям. Наконец, он поднимается в жилище Эрлика, где должен преодолеть последнее препятствие — умилостивить подарками охранника Эрлика, Юртэ. Он встает перед троном Эрлика, кланяется и объясняет причину своего прихода. Кан же отвечает ему: «Имеющие крылья сюда не прилетают, имеющие кости сюда не приходят. Ты, черный, мерзко пахнущий жук, чего ты хочешь?» Его отпускают, и только с третьего захода он завоевывает доверие Эрлика и одаривает его вином, шкурами и одеждой. За это Эрлик Кан советует ему увеличить его стада оленей и сообщает, которая из кобыл принесет жеребенка. Назад шаман летит не на коне, а на гусе, крикам которого он учится подражать. Он трижды бьет по барабану, трет себе глаза и притворяется проснувшимся (Михайловский, 1895, 72).

Пережитые самими шаманами или пересказанные, мотивы путешествия в «пасть земли» оказываются похожими. Краеугольными камнями шаманского универсума являются вера в оживляющую человека, витальную тонкую духовную структуру, душу, а также вера в выживание тела благодаря душе, которая отделяется после смерти от тела, попадает в царство мертвых и продолжает там свою жизнь в качестве духа. Без глубокого понимания способа существования души, мир шаманов может показаться причудливым и чужеродным. Современные исследования предсмертных состояний указывают на ещё не изученную и позволяющую лишь обходным путем заглянуть в себя сущность, которая составляет материальную основу тела. И магический полет шаманов, над которым сегодня столь много, но со столь неверными предположениями рассуждают, мы должны рассматривать после эмпирических исследований внетелесных состояний как акт выхода из тела некой духовной сущности или сущности, порожденной сознанием. То, в качестве чего шаман движется дальше, является, по-видимому, энергетическим телом, которое подчиняется иным законам, чем те, что принадлежат трехмерной геометрии и каузальности. Для нас же не играет роли, какую теорию в данном случае стоит предпочесть. Факт остается фактом: вне темы о душе и потустороннем мире шаманское мировоззрение оказывается незавершенным, просто немыслимым. На некоторых примерах мы продемонстрируем эту позицию.

Духовная женщина Японии, «дитя бога», Кихийозе, «женщина, устами которой говорит божество или дух», подзывает души умерших из потустороннего мира. В этом случае говорят о Синикухи, «устах умерших». У душ умерших выспрашивают о предстоящем счастье или несчастье и молят их о раскрытии секретов целения. Души умерших родственников, супругов иди друзей называют целительные снадобья или оказывают, если нужно, местонахождение потерянных предметов. Обычно они описывают свои путешествия издалека назад в родную деревню, осведомляются о жизни оставшихся родственников, благодарят за принесенные жертвоприношения и молитвы и сообщают о будущем. Умершие выражают свои мысли устами медиума и узнаются по голосам, которые напоминают их прошлые земные голоса, что используется родственниками покойных в качестве идентифицирующего признака. Выспрашивания умерших проводятся во время поминок, при этом осуществляется ритуал «открытия умершим дороги». В Северной Японии выспрашивания мертвых проводятся весной и осенью во время равноденствия, поскольку они повсеместно являются общепринятыми празднествами морских легенд. В Амами-Ошима на цепи островов Риукию (Ryukyu) подготавливают у захоронения Татawase, «встречу с душой». В отдельных областях Японии (Aizu, Кawanuma-Distrikt) ежегодно встречаются окрестные шаманы на праздник Бон, буддистское празднество всех душ, или в день Jizo, бога подземного мира, для вызова душ умерших (Eder, 1958). Задачей шамана является не только предоставление душе умершего своих уст для высказываний, но он должен быть способен покидать свое тело и лететь в сторону царства мертвых.

Ноаиди, лапландский шаман, использует в путешествии к Ябмеайамо, подземному царству мертвых, различные символические целительные средства, например, saiva guelie, дух рыбы, на котором он скачет верхом; саива ледди, дух птицы, который ведет его; саива сарва, дух самца оленей, который, в случае необходимости, должен сражаться с духами враждебных волшебников. Психические силы шаманов показаны здесь через образно осмысленные мотивы. Они являются не только символическим целительным средством, за этим стоят реальные психические силы. Шаманский символ —это всегда истинный целенаправленный аспект паранормальной транспсихической силы.

Задачей шамана в подземном мире является возвращение пропавшей души пациента, так как причину всех болезней усматривают в потере души. Души могут быть похищены, могут оторваться от тела во время сновидения, охваченные страхом или находясь в состоянии шока или душевного смятения. Душа считается жизненно необходимой сущностью. Она может заблудиться в царстве мертвых, в ложной вере, найти там своё новое отечество. Душа шамана охотится позади и во время «заманивания» должна что-нибудь пожертвовать владычице подземного царства, Кавтэ Акка, чтобы выкупить на волю потерянную душу. Если души других существ противятся возвращению души, шаман должен проявить всю силу убеждения, чтобы суметь извлечь её из царства мертвых. Об обнаружении и поиске души рассказывается так, словно речь идет о действительно трехмерном царстве. Шаман пытается обнаружить в потустороннем ландшафте следы оставшейся души или же отрезает ей, отправившейся в страну душ, дорогу туда, как это происходит у индейцев племени Томпсон Британской Колумбии (Teit, 1900, 364). В этой стране шаманы должны оставаться лишь самое короткое время и должны торопиться с поиском души. Они либо силой захватывают душу и везут ее домой, либо просят жителей этой области выдать им душу. Существует также опасность, что предстоит бороться с тамошними душами за обладание сбежавшей душой. В этом случае шаманы демонстрируют своё оружие и в качестве доказательства этого столкновения налипшую кровь. Во время сеанса лапландский ноаиди лежит, как мертвый. К нему никто не должен прикасаться. Группа мужчин следит за тем, чтобы к нему никто не подошел близко, а несколько женщин поют в течение всего времени, чтобы напомнить ему о его задании в царстве мертвых и помочь отыскать дорогу к дому из трансового или внетелесного состояния (Baeckman, Hultkrantz, 1978). Условием возможности проведения сеанса является, как говорят эскимосы, способность шамана к Ilimarpoq, то есть, способность летать по воздуху. Он должен уметь устремляться в небесные высоты и к морским глубинам, снимать и надевать собственную кожу. Поэтому во многих культурах шаман связывается с обликом птицы или мухи. Племена сима-сима миттельцерамс называют шамана «манпетуа» («ману» — птица, «петуа» — летать). По этой же причине они снимают во время сеанса крышу с дома, чтобы душа шамана могла вылететь наружу, а души умерших с Вельтенберг, «горы мира», могли залететь назад. Способность покидать тело и отправлять душу в странствие — главный признак шаманства. Психология, подобная нашей, когда душа и психика приравнены друг другу, никогда не сможет по-настоящему проникнуть в духовный мир шамана. Мы должны различать душу, энергетическую матрицу, эзотерическое тело, которое составляет морфологическое или жизненное поле материального тела, и психику, продукт отношений, мышления, воспоминаний, ощущений и поведения.

8. Заклинатели духов в Арктике

Используя понятие «заклинание», мы сегодня мало что можем сказать. Примем во внимание следующее: речь идет не столько о взывании к духам, сколько о стимуляции собственной психики. Мы должны быть приведены к готовности к предтрансовому состоянию сознания. Заклинание означает не что иное, как приведение себя самого или целой группы в состояние по­вышенной ясности восприятия, особой осознанности и концентрации, что­бы с этого высокого уровня внутреннего видения постигать вещи или быть восприимчивее к явлениям, относящимся к шаманскому универсуму. Заклинание духов, или сеанс, — это высшее проявление архаической филосо­фии. Это искусственно примененная групповая терапия и групповой катар­сис, отчасти имеющие отношение к гипнозу и суггестии. Целью шамана является приведение публики в состояние измененного сознания (правда, в завуалированной форме), что позволяет ей воспринимать другие уровни бытия и взаимосвязи, не подлежащие обычной каузальности. Теперь про­должим о заклинании:

«Один из таких дней проходил следующим образом. В воздухе ощуща­лось растущее беспокойство людей. Загдлорк был величайшим и старей­шим заклинателем рода и он сообщил присутствующим, что собирается заклинать духов. Его жена заболела, и он хотел попытаться её исцелить. Дом был построен прямо у моря. Мужчины и женщины собрались поэтому почти на самом краю, на льду. Больная женщина сидела на санях внизу сре­ди людей, а её сын стоял рядом с ней. Наверху, на крыше здания, у окна сидел заклинатель Калэ, который научился своему искусству у старого Загдлорка — поэтому он должен был находиться неподалеку от своего учите­ля; а сам Загдлорк находился один в доме. Всякие работы на площади пре­кратились, никто не мог шевелиться. Когда я подошел, мне было сказано остановиться. На лицах было серьезное благоговейное выражение.

Загдлорк был из старинного рода, внушающего всем страх. Его дядя и его племянник были убиты как представляющие опасность пираты, и Загд­лорк был единственным ныне живущим, кто, по мнению его соотечествен­ников, унаследовал мудрость отцов. Во всяком случае не было никакого другого заклинателя духов, который мог «вылезать» из своей собственной кожи и затем вновь надевать её. Он же владел этим умением. Каждый, кто увидел бы такого волшебника “обнаженным до мяса”, должен был умереть. Таков был Заглорк. Долгое время он не проводил никаких сеансов, так как был болен. В тот день его провезли на санях между домами, так как его ноги не двигались из-за подагры, но несмотря на это, он собирался проводить напряженный сеанс.

Подходя к его дому, я заглянул в окно — он сидел на скамье и бил в барабан. Когда он увидел моё лицо, он прекратил бить, засмеялся и сказал: «Настоящая шутовская проделка, глупый обман! Лживая история всё это!»...

Хорошим тоном считается, если перед началом сеанса шаман принижа­ет свои собственные способности и представляется лгуном или дураком, но только для того, чтобы публика поддержала его и сеанс удался. Наконец в доме устанавливается мертвая тишина. Среди присутствующих нараста­ет напряжение. Вскоре старый Загдлорк берется вновь за барабан, и после нескольких первых ударов он кричит столь сильным голосом, словно тот выходит из легких нескольких молодых людей: «Perdlugssuark, tornarssugssuark, kravdlunasuit» (злая судьба — дух, вызывающий болезнь — белые люди) — слова выходят толчками, без всякой связи и начинают ока­зывать желаемое магическое воздействие.

Все ждали продолжения. Слова, однако, прервались протяжным жалу­ющимся стоном. Кале хрипло прокричал заклинание; казалось, что Загд­лорк принимал свои слова откуда-то издалека, словно перебрасываясь ими с невидимым существом. Затем раздалось протяжное завывание, и, когда напряжение достигло предела, Загдлорк выкрикнул всё предложение. Лю­дям передался какой-то толчок, когда они услышали: «Белые люди принес­ли с собой злую судьбу, вызывающую болезни духа. Я сам его видел. В моих словах нет неправды, я не лгу, я не лжец. Я сам это видел». Габриэль, грен­ландец, побледнел при этих словах. «Он имеет в виду нас! — прошептал он при этих словах. — Он причинит нам горе». И все присутствующие посмот­рели на нас. Загдлорк заявил нам, что мы якобы встретились со злой судь­бой в облике некоего духа и что он раскрасил полосами сани Гаральда Мольтке, поэтому якобы тот и заболел. А у других были заражены собаки, и поэтому распространилась инфекция среди собак.

Трудно было понять его рассуждения, так как он часто использовал осо­бый язык духов, и его речь часто прерывалась завыванием».

Шаманы всего мира разработали свой собственный сакральный язык, который они применяли только в состоянии ясного сознания. Мы попадаем здесь в область глоссолалии, нечленораздельного экстатического бормота­ния. Большинство тайных языков шаманов является ни чем иным, как бол­товнёй, бормотанием, скоплением новообразований из отдельных слогов, перестановок, усечений или искажений. Часто используются слова близких языков или реликтовые языковые образования одного языка, которые когда-то были в ходу у племени. Сакральный язык подобен маске, за кото­рой скрывается говорящий и за которой возможна идентификация с другой личностью. Маскируют себя и затем, чтобы показать, как непостижим язык духов. Во всяком случае, этот способ помогает шаману непринужденнее отдаться на волю своего вдохновения, — и тогда он уже не считает себя ответственным за свои слова. В тайном языке мы находим средство быстро­го проникновения в собственное неосознанное или сверхсознательное — психологический художественный прием первого уровня, который мог бы найти применение в современной психотерапии:

«Me — Me — Me — nsch, nschen —

(лю — лю — лю — ди — ди —)

sie sagen, das Menschen —

(они говорят, что люди)

ku — ku — ki — ki —

ich kann nicht, kann nicht

(я не могу, не могу)

ich habe nicht Kraft genug, nicht Kraft genug

(у меня нет достаточно сил)

ist denn niemand da, der mir helfen moechte!»

(здесь нет никого, кто бы хотел мне помочь).

Здесь он, вероятно, прервал свои слова и закончил этот пугающий спек­такль; всё зазвучало так, словно дом был наполнен людьми, боровшимися друг с другом и стонавшими под мощными ударами. Калэ просто сидел и повторял бормотанье своего учителя, он охрип от пения; Зоркрарк, старый охотник на медведя, был неутомим в своих выкриках: «Поторопись! Пото­ропись!» Когда напряжение, взвинченное стариком, вновь достигло высше­го предела, он продолжил свои объяснения, медленно и с напряжением, словно срывал каждое отдельное слово с уст невидимого духа. Белые люди принесли с собой болезнь, но заболели не жители селения, а собаки. По­этому ни один человек не должен теперь есть мясо собак. “Микизорк («ма­лышка», это была его жена) ела собачье мясо?” “Микизорк ела собачье мясо?” — крикнул вниз Калэ. «Микизорк, ты ела собачье мясо?» — спро­сил её Зоркрарк. Слова передавались из уст в уста. Сын, Агпалигуарк, скло­нился над больной матерью, и та кивнула: «Да, совсем немного, мне так хотелось собачьего мяса! «Она отведала собачьего мяса», — повторил Калэ с крыши дома в сторону окна. Тогда из недр дома раздалось дикое завыва­ние, и барабан снова забил. Звук завывания напомнил фырканье большого локомотива. Загдлорк находился в состоянии полного экстаза; старый, страдающий подагрой человек, прыгал, подобно раненому зверю. Он закрыл глаза и страшно вращал головой и туловищем в такт барабана. Затем старый заклинатель издал долгий вопль со своеобразными призвуками. Каза­лось, что к этому звуку подмешивается человеческий смех; затем все слов­но умерло в таком всхлипывании — его жену уже нельзя было спасти!

Тогда люди разошлись и вновь принялись за работу, и вскоре площадь наполнилась веселыми смеющимися людьми. Мысль, что приближалось лето, пробивалась сквозь все заботы, и кому хотелось внимать предосте­режениям старого заклинателя? Зоркрарк был единственным, кто озабо­ченно смотрел на всё. Он был близок к тому, чтобы уничтожить четырех тюленей, которых принесли его сыновья. “Загдлорк становится старым, — сказал он мне. — Загдлорк бессилен, а его жена должна умереть!” Это был последний большой сеанс Загдлорка. Его жена умерла, когда пришло лето...» (Расмуссен, 1907, 18).

Хочу рассказать ещё об одном заклинании духов, в котором участвовал известный исследователь культуры эскимосов Кнуд Расмуссен. Еще до того, как маленькую экспедицию Расмуссена застиг снежный буран, она достиг­ла аджиарминт-эскимосов. В третий вечер этого бурана они были пригла­шены на сеанс шамана Кигиуна, целью которого было успокоение бурана.

«Хозяин принадлежал к типу эскимосов-блондинов, с залысинами на висках, рыжеватой бородой и глазами, имеющими легкий отсвет синевы. Его звали Кигиуна («Клыкастый»).

Казалось, буря достигла своего предела. Нужно было идти по трое, что­бы держаться прямо и быть готовым к тому, чтобы суметь построить хижи­ну из снега далеко от того места, где должен был проводиться праздник. Кигиуна взял меня за руку, а его партнер, с которым они должны были быть вместе ночью, взялся за мою другую руку. «Дитя Нарсук плачет, так как вихрь проносится сквозь его пеленки!» — сказал Кигиуна и рассказал мне старый миф о сыне великана, который тем отомстил людям, что поднялся к небу и сделался «буранным ребенком». И тогда решили в течение ночи вы­яснить причину гнева ребенка и попытаться усмирить бурю. Ветер с такой силой овладел нами, что мы временами стояли тихо, поддерживая друг дру­га, чтобы не упасть в громоздящийся вокруг нас лед. Мощные порывы вет­ра со стороны суши били по нам, как бичи. Лишь после 3—4 ударов мы мог­ли вновь проделывать несколько шагов вперед, пока порывы ветра, направляемого криками «буранного мальчика» не понуждали нас опять ос­танавливаться и силой тащили нас на лед. Как мы обрадовались, когда наконец увидели теплые лучи стеатитовой лампы в праздничной зале, где все места были уже заняты мужчинами и женщинами.

Дом, шириной четыре и длиной шесть метров, имел столь высокий по­толок, что его зодчий должен был установить две балки из сплавного дерева в качестве опоры, которые в этом заснеженном зале производили впе­чатление великолепных колонн. На полу было так много места, что все на­ходящиеся здесь дети могли бегать во время праздничных представлений вокруг колонн. Первую часть праздника составила трапеза, состоявшая из высушенного лосося, сала и замороженных неразделенных тюленей. Боль­шие топоры мощными ударами врубались, в замороженное мясо. Пока до­машнее тепло постепенно зарумянивало избитые буранным ветром и сне­гом лица, все глотали, не жалуясь на отсутствие аппетита, куски мяса, отогревая их дыханьем, чтобы не содрать кожу с губ и языка.

Вечером заклинателем духов был Хоркарнак («Китовая борода»), моло­дой человек с умными глазами и быстрыми движениями. В выражении его лица не было и следа чего-то фальшивого, может быть поэтому столь долго продолжалось его вхождение в транс. Едва он выступил вперед, как тотчас же рассказал мне, что у него немного духов- союзников. Одним из них был дух его умершего отца и дух-союзник его отца, легендарный тролль, один великан, со столь длинными когтями, что они могли прорезать тело челове­ка, даже если слегка по нему царапали. И была ещё одна фигура, которую он сам вылепил из снега, образ, подобный человеческому, дух, который яв­лялся, как только его вызывали. Все женщины этого жилища стали вокруг заклинателя и ободряли его, приговаривая что-то незначительное. «Ты пре­красно можешь, и ты сделаешь это легко, ведь ты так силен», — подыгрыва­ли они ему. Однако он постоянно повторял: «Это так сложно, говорить прав­ду. Это очень сложная вещь, взывать заклинанием к сокрытым силам». Долго «Китовая борода» хранил важность и подчеркнутую недоступность, но сто­явшие вокруг женщины вновь и вновь подбадривали его, и тогда он, нако­нец, медленно вошел в состояние транса.

Он резким движением открывает глаза, и кажется, что он вглядывает­ся в невидимые миры; он вертится в разные стороны на своем каблуке. Его дыхание становится неспокойным, и он уже не узнает живущих с ним вместе в этом лагере людей. «Кто вы?» — кричит он. «Твои же сородичи!» — отвечают ему. И вновь «Китовая борода» начинает крутиться, каждому заглядывает в глаза, таращится все более дико и, наконец, повторяет, как усталый человек, совершивший долгий путь: «Я не могу, я не могу!» В тот же момент раздается гортанный звук, и некий дух-союзник поселяется в его теле. Какая-то сила овладевает им, он уже не является самим собой, уже не имеет власти над собственными словами. Он танцует, прыгает, кидается между группами слушателей и зовет своего умершего отца. «Ки­товая борода» называет и многих других духов мертвых, которых видит в доме. Он описывает их внешность, старых мужчин, старых женщин, кото­рых он никогда не встречал и требует, чтобы собравшиеся сказали ему, кто эти духи.

Растерянность, молчаливое онемение, наконец, негромкое обсуждение среди женщин. Нерешительно называют то одного, то другого умершего, которому могло бы принадлежать высказанное через шамана. «Нет, нет, нет, не эти! Это не они!» Внезапно какая-то старая женщина кидается на пол и называет по именам тех, кого остальные не решаются произнести, имя какой-нибудь женщины или мужчины, которые только что умерли и могилы которых еще свежи. «Это они! Это они!» — кричит «Китовая боро­да» пронзительным голосом, и необъяснимое тревожное состояние охваты­вает собравшихся, так как оба этих человека еще несколько дней назад были среди них. И вот теперь они превратились в злых духов, именно в тех, кото­рые вызывали непогоду. Нечто загадочное возникает вокруг дома. Снару­жи завывает буря. Не видно собственной руки перед глазами, и даже соба­кам, которых обычно выгоняют пинками из дома, позволяется остаться и искать тепла и защиты под ногами возбужденных людей.

Сеанс длился в течение часа, под крики и призывы неизвестных существ. И затем произошло нечто, что повергло в ужас нас, никогда еще не присут­ствовавших при усмирении разбушевавшегося божественного существа. «Китовая борода» прыгает вперед и хватает старого благонравного Кигиуна, который стоит поблизости и напевает веселую песню, обращаясь к Ма­тери морских животных. «Китовая борода» хватает Кигиуна мертвой хват­кой за горло, с невероятной силой начинает таскать по залу и затем вталкивает в толпу. Раздаются два жалобных гортанных звука, но вскоре Кигиуна начинает давиться, так что не может больше произнести ни звука. Но затем какой-то шепот внезапно начинает раздаваться из его уст и в то же самое мгновенье он впадает в состояние экстаза. Он не оказывает боль­ше никакого сопротивления, но следует за «Китовой бородой», который все еще держит его за горло, и оба носятся, шаркая по полу ногами, без всякого смысла и направления. Мужчины становятся перед большой стеатитовой лампой, чтобы не быть опрокинутыми и раздавленными. Женщины помога­ют детям забраться на скамейки, чтобы им не причинили вреда во время суматохи. Какое-то время это продолжается, пока «Китовая борода» не «выжимает» остатки жизни из своего противника, которого он таскает за со­бой как безжизненный тюк. Только когда он отнимает руки от его горла, Кигиуна тяжело сваливается на пол. Все это должно символизировать умер­щвленную бурю. Волнение, распространяющееся в воздухе, требует жерт­вы, и «Китовая борода» кусает Кигиуна в затылок и трясет его со всей си­лой своих челюстей, как собака, взявшая верх над своим противником.

Одним из древнейших способов поддержать шамана перед началом его путешествия в потусторонний мир, было его придушение вплоть до удушения. Кигиуна приходит сначала в состояние транса из-за недостатка кислорода, а затем, при продолжающемся удушении, теряет сознание, то есть его сознание покидает тело. Эта характерная последовательность — сначала состояние транса, затем прохождение через опыт внетелесного переживания — воспроизводит поэтапность развития сходного главного переживания.

В доме царит мертвая тишина. «Китовая борода» — единственный, кто продолжает свой дикий танец, пока в его глазах каким-то непонятным обра­зом не устанавливается покой. Он опускается перед «мертвым» на колени и начинает тереть тому голову и гладить его, чтобы вновь вернуть Кигиуна к жизни. Того, еще пошатывающегося, ставят на ноги, но едва он вновь при­ходит в себя, все повторяется вновь, — тот же мощный захват у горла, тот же необузданный танец по дому, те же тяжелые вздохи, пока беднягу опять не начинают таскать по заснеженному полу, как безжизненный мешок с кожей и костями. Таким образом его трижды «убивают». Человек должен доказать свое превосходство над бушующей природой. Когда Кигиуна в тре­тий раз возвращается к жизни, он становится тем, кто входит в транс, а «Китовая борода» терпит поражение и падает. Старый провидец возвыша­ется в своем столь странно возрожденном достоинстве. Он приобретает над нами власть силой дикого выражения своих глаз и голосом, дрожащим от возбуждения, Он кричит на всю заснеженную хижину: «Небесное простран­ство заполнено нагими существами, проносящимися по воздуху — нагими людьми, нагими мужчинами и женщинами, которые проносятся и вызыва­ют бурю и вьюгу. Слышите свист? Что-то шумит в воздухе, словно это уда­ры крыльев больших птиц. Это страх нагих людей, это бегство нагих людей. Духи воздуха выдувают из себя бурю, духи воздуха гонят летящий снег по земле, и беспомощное «буранное дитя» Нарсук сотрясает легкие воздуха своими рыданиями. Но мой дух-союзник победит, он победит! Тью-тью-тью. Слышите ветер? Пет, пет, пет! Видите, как воздух присылает непогоду, ко­торая с шумом крыльев больших птиц проносится над нами?» При этих сло­вах «Китовая борода» поднимается с пола и оба заклинателя, на лице кото­рых после столь мощной «буранной» проповеди появляется блаженное просветленное выражение, поют искренними горячими голосами песнь, обращенную к Матери морских животных:

«Женщина, о великая женщина, там, внизу!

Пусть все утихнет, отступит от нас все злое!

Приди, приди, дух глубин!

Один из земных жителей

Зовет тебя,

Просит тебя, — закусай врага до смерти!

Приди, приди, дух глубин!»

Как только оба закончили петь свои гимны, все другие голоса влились в хор кричащих жалующихся. Никто из них не ведал, что они кричали, никто ни о чем не просил, но старая песнь их предков придавала им силу. У них не было пищи для детей на следующий день. Они просили тихой погоды для ловли, пищи для детей. Внезапно стало так, словно вся природа вокруг нас внезапно ожила. Мы увидели, как буря мчится по небу, тесня духов. Мы увидели стаи мертвецов, летящих сквозь волны метели, и все призраки, и все люди собрались во взмахе крыльев больших птиц, слушать которые учил насКигиунда.

На этом закончился бой двух заклинателей с бурей, и каждый мог вер­нуться утешенным и успокоенным к своей снежной хижине и предаться сну, так как завтра должна была установиться хорошая погода. И это так и было. При ослепительном солнце и через утрамбованные снежные сугробы мы двинулись на следующий день дальше на запад» (Расмуссен, 1946, 200).

С точки зрения собравшихся эскимосов, этот бой между двумя мужчи­нами, которые символически уничтожали силы снежного бурана и в самом деле привел к утиханию бури. Символические действия привели к реаль­ным результатам, ритуал оказал практическое физическое воздействие на силы природы — таков итог шаманских церемоний и сеансов. И только по нашим представлениям не может быть никакой связи между символичес­ким микро- и физическим макрокосмосом.

Весьма выразительное описание сеанса мы находим у исследователя эскимосской жизни и хорошего друга Кнуда Расмуссена, Петера Фейха (1961, 168). В Туле (Thule), на северной ирландской станции, жил некогда Зоркак, ангакок, которого поражало одно странное несчастье за другим. Он захотел провести большой сеанс, отправиться в подземный мир, чтобы уз­нать о причинах обрушивающихся на него зол. Сперва он много дней по­стился и наблюдал за своими экскрементами. Он медитировал на берегу, готовился к путешествию через скалы. Был устроен большой просторный иглу. Собралось множество публики, среди прочих Крилернек, друг Зоркака и его ассистент. Зоркак последним вошел в снежную хижину, и, по обы­чаю эскимосов все преуменьшать, он обругал присутствовавших, которые, по его словам, были страшными идиотами, раз пришли сюда, чтобы что-то увидеть, так как это не имело ни малейшего смысла. Зрители, напротив, приободрили, осыпали похвалами и выразили ему свое почтение. Обраща­ясь к Фрейхену, он сказал:

«Здесь нет ничего, что было бы интересно увидеть известному белому человеку. Я великий лжец, и даже если эти дураки столь наивны, что гото­вы подарить мне свою веру, то тебя я никогда не смогу обмануть и твое при­сутствие станет для меня только мучением». Фрейхен отвечал: «Я хотел бы увидеть твою великую мудрость». Зоркак же: «Ну, ну, это лишь показывает, что даже мудрец может быть дураком отроду». Крилернек связал своего друга, который разделся донага и положил барабан и барабанные палочки рядом с ним. Свет был потушен, осталось лишь маленькое пламя. Зоркак стал петь. Его голос постепенно набирал силу и вскоре отдавался эхом во всех частях иглу. Колебания барабана нарастали, шкуры тюленей трещали то над нашими головами, то под нами.

Я не помню, как долго продолжался этот адский спектакль. Я только помню, что схватил Крилернека за руку, чтобы узнать, не сможет ли тот помочь. Очевидно, что это был не тот случай. Мы все вторили пению Зоркака. Его голос через какое-то время ослабел, постепенно стало казаться, что он идет откуда-то извне, снаружи иглу, и наконец он затих.

Вдруг Крилернек включил свет. Зоркак исчез. Только его барабан и тю­ленья шкура на спальной скамье остались лежать. Смущенный тем, что мне делать после пребывания в этом сумасшедшем доме, я подумал, что следо­вало бы заглянуть за портьеру. Но он действительно исчез. Я посмотрел в публику и с трудом мог узнать прежде спокойные мирные лица друзей, при­шедших сюда, чтобы действовать. Их лица изображали экстаз, их щеки раз­дулись, глаза сияли и были устремлены в пустоту. Обнаженные сверху, они раскачивались в ритм пению. В центре на полу стоял Кримернек, извива­ясь, как танцор и прикасаясь к женщинам и мужчинам, тер их с нарочитой скоростью.

Кризук, один из мужчин, внезапно стал нападать на присутствую­щих, воя при этом, как волк. Фрейхен, правда, защитился, но он упал на Ивалу, одним махом сорвал с нее брюки и бросил через стену иглу на улицу. Все закричали на страшном чужом языке. Это был не эскимос­ский язык, но, казалось, что все поняли друг друга. Во время сеанса ан гакоки не должны называть вещи своими именами, это якобы должно принести недуги для всех, поэтому они изобретают новые слова или пре­образовывают старые.

Пение продолжалось, и я втянулся сам. Я потерял всякое чувство вре­мени и пространства. Ивалу, нагая, лежала надо мной, я чувствовал, как другие жевали мои волосы и царапали мою кожу. Внезапно все изменилось. Крилернек прекратил танцевать и объяснил, что Зоркак пытается вернуть­ся. Он попросил, чтобы каждый занял свое прежнее место, сел там и пел, и чтобы мы сконцентрировались на ангакоке, который в это мгновенье через скалы где-то под нашим иглу пробивался назад, к нам. Он, сам часто совер­шавший такое путешествие, объяснил нам, через какие страдания должен пройти Зоркак, чтобы проплыть сквозь скалы, как по воде. Кризук вернул­ся назад мокрым и дрожащим. Он протиснулся между потными женщина­ми, которые кричали, когда он дотрагивался до их голых тел. Ивалу начала осыпать его каскадом невоспроизводимых ругательств, но была остановлена громогласным окриком Крилернека: “Тень выросла, тень выросла!” На я3ыке таких сеансов «тень» означает «человек», а «вырастать» — значит «прибывать». Мы прислушивались несколько мгновений и затем услышали голос Зоркака, слабо звучащий в отдалении. Крилернек совсем потушил свет, так как, чтобы пройти сквозь скалу, Зоркак должен был совершенно сбросить свою кожу, а тот, кто видел ангакока с “обнаженными мускулами”, должен был умереть.

Крилернек сказал нам, что у Зоркака были сложности с возвращением, так как когда кто-то покидает иглу и затем возвращается, это очень трудно для него, поскольку он не может найти иглу. Но постепенно его голос ста­новился громче, пока не стал перекрывать пение присутствовавших. Вновь его барабан заставил затрястись иглу, и шелестящая шкура тюленя про­неслась по воздуху. Я попытался поймать ее, но получил удар, который чуть не сломал мне руку. Начался ад! Затем все прекратилось. Крилернек долго что-то бормотал про себя, и в иглу все стало спокойно, только дети плака­ли. Монотонным голосом Крилернек спрашивал ангакока о тайнах, кото­рые он познал, находясь в подземном царстве. Голос Зоркака донесся со скамьи, где он лежал: «Великие духи разгневаны присутствием белых лю­дей среди нас, они не откроют причин несчастий. Три смерти еще предсто­ят нам. Чтобы избежать дальнейших бед, наши женщины должны воздер­жаться от употребления в пищу мяса самок моржей до наступления периода зимней темноты!»

Сеанс закончился, и все лампы были снова зажжены. Зоркак был изну­рен. Крилернек предостерег Фрейхена, чтобы тот не дотрагивался до Зор­кака, так как в нем еще находился жар Земли. Когда тот открыл глаза и увидел Фрейхена, то сказал: «Все ложь и сплошные уловки. Мудрости пред­ков во мне нет. Не верь всему этому!»

До того, как шаман начинает путешествие в «страну дня», в потусто­ронний мир, у эскимосов-иглуликов его принято крепко связывать. Со свя­занными за спиной руками, он сидит на скамье своей снежной хижины, оде­тый лишь в брюки. Если лампы потушены, сверху в воздухе слышны жужжание и свист, и все это продолжается до тех пор, пока шаман не зак­ричит во весь голос:

«Халала-халалам, халала-халалам!» Приближается какой-то шум, каж­дый знает, что это образовался ход, вроде дыхательного отверстия тюле­ней, ход, через который он сможет полететь в небо. Воздух наполнен те­перь всеми возможными звуками и голосами. Духи держат отверстие открытым. Если шаман, то есть его душа, легко проходит сквозь отверстие, то обитатели «страны дня» принимают его там с большой радостью. Они Полагают, что к ним попадает новый мертвый, но когда шаман говорит: «Я еще из мяса и крови», — они разочарованно отворачиваются. А с «веригами» шамана, которые сами собой спадают в царстве мертвых, духи играют, как в мяч, и всякий раз, когда эти веревки пролетают по воздуху, они при­нимают различные формы зверей: медведей и т.п. А когда шаман вновь при­земляется с громким шумом в снежной хижине, высвобожденные веревки падают на присутствующих. В завершение шаман рассказывает обо всем с ним происшедшим (Расмуссен, 1930,7, 1, 129).

Для эскимосов-копперов началом всех табу является Арнакепсха лук, Великая злая женщина. Она владычица морских животных. Если табу на­рушено, она накрывает животных платком и прячет их под своим жилищем, чтобы они не могли всплыть, и люди должны тогда страдать от нехватки пищи. Чтобы смягчить Арнакепсха лук, собираются все эскимосы в одном построенном на льду иглу. Шаман пробивает в земле отверстие, и в то вре­мя как другие поют свои песни, он смотрит, поджидая морскую женщину, в это отверстие. Когда она, наконец, приближается, все крепко держат шамана, так как она поселяется в его теле и начинает говорить через него. Она говорит, что были нарушены табу. Женщины во всем сознаются. Если волосы морской женщины, наконец, очищаются и выглядят расчесанными, это значит, что во всех грехах люди сознались, и она вновь выпускает зве­рей на волю. Если же какие-то грехи утаили, то ее волосы остаются в диком беспорядке (Расмуссен, 1932,24).

Во время сеанса у восточно-гренландских эскимосов ангакок сидит на полу снежного дома, а зрители — вокруг на своих спальных местах. Его привязывают. Барабан лежит возле него. Тальбицер (1908, 458) полагает, что его ступни находились вблизи вывешенных шкур, он позже стал шеве­лить эти шкуры, отчего они шуршали. Кроме того, он ловко высвободился из своих оков, чтобы бить в барабан, и потом вновь вставил руки в свои оковы. Приход духов из подземного царства имитируется маккортаа, ма­леньким инструментом, кусочком кожи, который держат в горсти. Эскимо­сы, однако, полагают, что барабан танцует и прыгает по полу, — обычно же на лбу шамана — и звучит сам по себе. Дух через анус проходит в ангакока. Его охватывает тогда чувство, что он своей душой погружается в землю. С этого момента либо дух говорит устами шамана, либо шаман говорит сам за себя. Но всегда лишь одна душа обретает место в теле.

9. Шатающаяся палатка

Исследователь-путешественник, сэр Сэсил Денни, посетил в 1879 году лагерь индейцев племени блекфут в Ред-ривер, в Альберте. Вместе со сво­им переводчиком он пришел в палатку знахаря, который, не обращая на них внимания, курил свою трубку и не сказал ни слова по поводу принесен­ных ими подарков. После того, как они молча подождали достаточно про­должительное время, над ними зазвучал колокол. Типи начал шататься и немного поднялся в воздух. Когда толчкообразные движения прекратились, сэр Сэсил Денни вышел наружу, чтобы посмотреть, кто хочет сыграть с ними шутку, так как ему казалось невозможным, что кто-то мог поднять тяже­лую конструкцию с опорами и шкурами буйволов. Едва он вернулся в па­латку, типи повел себя еще более диким образом. Он дергался туда-сюда и поднимался так, что можно было смотреть наружу. Оба со страхом наблю­дали за этим, в то время как хозяин не шевелился (Schaeffer, 1969). В по­добном же сеансе индейского целителя Марка Бига Руда принимал учас­тие Аке Хульткранц. После того, как целитель был связан по рукам и ногам, завернут в одеяло и перетянут ремнями, погасили свет. Хульткранц рас­сказывает: «Прошло несколько минут, и тогда это случилось. Индейцы рас­сказали мне позже, что они видели синие и зеленые искры. Я этого не заме­тил, но внезапно почувствовал, что по моей спине пробежал холод. Голоса женщин и мужчин наполнили пространство. Казалось, что они идут из всех углов. На уровне роста мужчины можно было услышать шум в комнате. Одновременно до меня донеслись тихие вздохи и стоны целителя, лежаще­го на полу в середине комнаты. Духи прибыли» (1981, 84).

Когда, в конце концов, свет был зажжен, Марк Биг Руд сидел на своей рогоже, вспотевший, ремни лежали раскрученными рядом с ним, а покры­вало, в которое он был завернут, упало во время сеанса на сопровождав­шую Хульткранца даму из миссии Arapaho — обычно это происходит с теми, кто скептически воспринимает эти явления.

Регина Фланнери (1939, 11) наблюдала шатающуюся палатку в августе 1938 года у Montagnais при Rupert's house на западном побережье Джеймс-бей, в Канаде. Когда распространилась весть о заклинании духов, то быст­ро собралось много индейцев. Вскоре палатка начала мягко покачиваться, и это продолжалось в течение всего сеанса. Движения стали дикими. Дух заявил о себе, и при этом верхушка палатки отогнулась примерно на метр. Три духа заявили о себе: Мистабео, верховный дух и переводчик всех дру­гих духов, Мелигвецио, владыка зверей и Мистценаку, владыка всех вод­ных существ. Этим вечером Мистабео вел себя достаточно весело и всех индейцев смешил, особенно, когда делал двусмысленные замечания по по­воду взаимоотношений полов. Наивысшего предела церемония достигла, когда Мистабео и владыка игрунковых зверей вступили в единоборство. Слышно было, как Мистабео пел, а Мелигвецио, как медведь, царапал па­латку. Слушатели все больше втягивались в происходящее и возбужденно принимали участие в состязании. Они поддерживали Мистабео громкими криками, так как только когда это удавалось, год сулил быть хорошим. Вла­дыка игрунковых зверей проиграл бой, и духи медленно уходили, сопровож­даемые тряской палатки.

Миссис Варриор, старая индианка Большая Утроба, рассказывала Ре­гине Фланнери истории из своего детства. Ее отец находился на тропе вой­ны и долгое время отсутствовал; тогда ее дядя расспросил шаманку Гуд Зингер. Словом, вот рассказ:

«Перед задней частью палатки была повешена занавеска. Гуд Зингер связали, хорошо закрепили веревки и так завернули в одеяло, что видна была только ее голова. Она находилась за занавеской и пела песню. Она пела нам, что мы должны выслушать песню много раз. Я пела вместе со всеми. Когда мы закончили, мы услышали, как сквозь отверстие в верху палатки проникает жужжание, царапание и все виды шумов. Верхушка на­чала шататься, и в то же время мы услышали, как что-то сверху соскользну­ло за занавеску, где лежала старая женщина, и это что-то приземлилось там с шумом. Это был дух-союзник, дух ее сына, давно умершего.

Когда мы услышали шум падения, мой дядя сказал: “Вот жертва”, — и протянул за занавеску горшок, в котором была молодая собака, которую они убили и сварили. Мы услышали звон посуды, когда дух ел. Вскоре все кости были обглоданы, дух бросил их через занавеску, и они упали на сере­дину нашего помещения. Дух жаловался, что мы слишком сильно связали его мать. Когда он высвобождал ее, мы слышали тихое скрипение веревок, которые он развязывал и которые затем летели через занавеску. Они все были связаны в узел и сколько ни пытались, не могли этот узел развязать. И вновь стал жаловаться дух: «Почему вы так крепко связали мою мать?» И потом он спросил: «Почему вы позвали меня?» Мой дядя сказал: «Я позвал тебя, потому что наши мужчины ушли на тропу войны и некоторые, напри­мер, Святая Ласка, не вернулись. Я хотел бы знать, где они и что с ними стало?* Затем мой дядя зажег трубку и протянул ее за занавеску. После того, как дух ею воспользовался, он положил ее снаружи, а мой дядя сказал: «Я прошу тебя поискать моего шурина, где он, что стало с ним?» Мгновенье дух производил какой-то шум, мы слышали, как он скользнул в отвер­стие палатки, и палатка дико зашаталась. Все люди спокойно сидели, кури­ли и прислушивались. Тогда Гуд Зингер крикнула за занавеской: «Пойте еще четыре раза!» Все запели, и я вторил. После четвертого раза дух вер­нулся, как и в первый раз, вошел в палатку, прыгнул за занавеску и призем­лился с глухим ударом.... «Ты должен был ему (Святой Ласке) сказать, что ему следовало бы оставаться дома. Он и его группа убиты. Они напали на врага и встретили нескольких пиган. Последние заставили их поверить, что они будут встречены мирно, и когда те приблизились, то их убили, всех, кроме одного, которому удалось скрыться».

Шатающаяся палатка представляется столь неправдоподобной запад­ному человеку, что некоторые заключают пари с шаманом в надежде, что таким образом сумеют разоблачить обман. Поль Больё, метис и переводчик в Земельном агентстве в Миннесоте, рассказал, как заключил пари с одним Дитя Джэса, шаманом, на 100 долларов, что тогда было большой суммой. Так как Больё подозревал уловку, он собрал «комитет» из лучших друзей. После того как была поставлена палатка из березовой коры, Больё сам свя­зал шамана принесенной им самим веревкой, связал руки и отнес обнажен­ного почти до набедренной повязки человека в маленькую палатку. Вокруг хижины расселся «комитет», а несколько сотен индейцев стояло на доста­точном расстоянии. В тот момент, когда человек был принесен в хижину, все строение начало шататься и дрожать. Раздавались громкие звуки, и кон­струкция гнулась из одной стороны в другую. Присутствовавший священ­ник, опасаясь проделок дьявола, покинул тотчас это место. Когда звуки и тряска стихли, раздался голос шамана, требовавшего от Больё, чтобы тот зашел в дом одного своего друга, где он нашел бы «вериги». И в самом деле, они оказались в том самом виде, в каком были на связанном Больё шамане. И когда Больё вернулся на первую зрительскую площадку и заглянул в па­латку, то увидел уютно сидящего там шамана, курящего свою трубку. Так Больё потерял 100 долларов (Hoffmann, 189I).

Когда приближается дух-союзник, раздается свист, похожий на завы­вание ветра или крик совы. Дух входит через отверстия для дыма в палатке, верхний угол ее с силой гнется то туда, то сюда, и затем начинает дрожать вся конструкция. Если дух дует на шамана, то с того спадают все ремни и свертываются в ком, который столь сильно связан и стянут, что его с тру­дом можно распутать; его бросают тому, кто связал шамана, часто сопро­вождая ироничными словами: «Ты связал этого человека. Теперь посмот­рим, сможешь ли ты развязать этот клубок!» Присутствующие зажигают трубку и держат ее в темноте, направляя в сторону духа, чтобы тот мог ку­рить; видно, как разжигается табак, когда дух потягивает, затем раздаются вопросы. Если дух не может ответить на них сразу, он улетает; тем време­нем люди поют песню и ждут его возвращения. Он прилетает назад со ско­ростью мысли. Многие духи разговаривают свистом. Но с великими шама­нами, такими, как например, Досыта-Поедающий-Мясо или Утренняя Звезда, они говорили нормальным языком. Если на все вопросы ответы получены, духу дают еду, и слышно, как он жует или как стучат его ногти по миске (Cooper, 1964,66). В своих «Отношениях», в 1634 году, Патер Ле Жен оста­вил нам одно из первых сообщений очевидца о шатающейся палатке (Lambert, 1956, 116). Хотя он был очень скептическим наблюдателем, он отметил важнейшие особенности этого сеанса:

«Сразу же, как только вошел, шаман начал стонать, будто жалуясь. Он вызвал шатание палатки, вначале несильное. Мало-помалу он все больше расходился, свистел по-разному, так, словно это исходило из какой-то дали; затем это стало выглядеть так, словно он говорил в пустую бутылку и кри­чал, как совы в этих странах. Затем он выл и пел, долго варьируя эти зву­ки... делая свой голос неузнаваемым, так что мне казалось, будто я слышу тех молодых псов, которых демонстрировали фокусники во Франции. Сперва он лишь легкими движениями шевелил конструкцию, но чем больше он рас­ходился, тем больше входил в состояние экстаза так, что я подумал, не ра­зобьет ли он все в щепки. Я был удивлен силе этого человека, так как с того момента, как он начал трясти, он больше не прекращал этого, пока сеанс не закончился, а длилось это все около трех часов».

Александр Генри Старший дает нам в своих «Путешествиях и приключе­ниях в 1760-1776 годах» подробное описание шатающейся палатки. Индей­цы племени ойибва хотели расспросить духа «Большая черепаха» по несколь­ким военным проблемам, а именно, не было ли приглашение, которое они получили от бриттов, ловушкой и нужно ли вести с ними войну или нет. Едва целитель коснулся своей головой палатки, она начала тут же шататься и дро­жать. Вой собак и волков, а также человеческие голоса, выдававшие опасе­ния и страх собравшихся, составляли жуткий концерт. Внезапно установи­лась мертвая тишина, и слышны были лишь звуки голоса одной маленькой собаки. Индейцы обрадовались: это ведь был голос Микинака, «Большой че­репахи», а до сих пор слышавшиеся голоса принадлежали злым духам. Те­перь можно было начать спрашивать духа. Были даны точные данные о том, где задержались англичане и сколько их было. Он сказал также, что пригла­шение было искренним и не представляло никакой опасности для делегации. Чтобы собрать информацию, духу пришлось пролететь над страной и уви­деть движение войсковых единиц англичан, поэтому прошло достаточно вре­мени, прежде чем он смог начать отвечать. Александр Генри осведомился о своих друзьях. Позже выяснилось, что ответ совершенно верен, также, как и ответы об англичанах (Lambert, 1956, 119).

Шатающаяся палатка—совершенно особое место для разговора с поту­сторонним существом. То, что шатающаяся палатка дает людям дополни­тельное подтверждение всемогущества духовной сущности, собственно говоря, не столь важно для сеанса. Это может быть одноместная палатка или большой вигвам — это не играет никакой роли. Наблюдений за тем, какими чисто механическими средствами могла бы приводиться в движе­ние палатка, я не нашел в литературе. Поэтому мы должны признать, что целитель развивает до чрезвычайной степени психологические силы или должны проникнуться спиритуалистической верой индейцев.

Й.В.Шульц(1883, 118), который жил многие годы с индейцами племе­ни пиган, как рассказывает его друг, Ризинг Вольф, поведал о былом могу­ществе целителей и особенно об одном, по имени Старое Солнце, о котором сообщил следующее:

«Этот человек, без сомнения, разговаривал с богами, ему были ведомы некоторые из тайных сил богов. Темной ночью, когда все было тихо и спо­койно, он приглашал некоторых из нас в свою палатку. После того, как все рассаживались, его женщины посыпали огонь пеплом, чтобы в палатке ста­новилось темно. Затем он начинал молиться, сначала обращаясь к солнцу, Творцу, затем к Аи-зо-пвом-стан, к создателю ветров, затем к Пух-пом, мол­нии. Но пока он молился и умолял их прийти и подчиниться его воле, двер­цы палатки начинали колебаться, возникал легкий ветер, который стано­вился все сильнее, пока палатка не начинала сгибаться туда-сюда под давлением уже неистовых порывов бури, а вся конструкция кряхтела и скри­пела. Затем начинал громыхать гром, глухо, еще в отдалении, и еще слабо вспыхивали молнии. Гроза все приближалась, пока не оказывалась прямо над нами. Раскаты грома оглушали нас, яркие молнии ослепляли. Затем удивительный человек молился вновь и умолял силы природы уйти от нас. Ветер постепенно успокаивался, раскаты грома и вспышки молнии слабе­ли и терялись вдали, пока мы ничего совсем уж больше не видели и не слы­шали».

Этой историей мы хотим закончить описание шатающейся палатки. Как мы видели, эти описания совпадают по важнейшим пунктам. Психологи­ческие или телекинетические силы подтверждены парапсихологией доку­ментально, но как удается шаманам извлекать из себя столь мощные воз­можности, чтобы часами поддерживать в состоянии движения достаточно солидную конструкцию, остается до сих пор неясным.

10. Церемония исцеления

Заклинатель духов— это посредник между Хила (универсальной силой) и геловеком. Его главной задачей является исцеление болезней или избавление людей, преследуемых злом других. Если боль­ной человек хочет спастись, он должен отдашь все свое имущество. Он должен вынести его и положить на землю далеко от жилья, так, как если человек вызывает великого духа, он должен не владеть ничем, кроме своего дыхания.

Игюгарюк, эскимосский заклинатель духов

(Расмуссен,“Большое путешествие на санях”, 1946)

Церемония — что это такое? Мы должны перестать связывать с этим застывший ритуал, бессмысленное пустое повторение формул и развиваю­щихся по шаблону отношений. Все это может относиться к церемониям, предусмотренным в больших религиях, но не к родовым культурам. Тут ри­туал имеет совершенно иное содержание. Он означает усиление всех смыс­лов через музыку, пение, танец, движение. Мы концентрируем наше раз­нонаправленное сознание на одном пункте, мы называем его «игольным уш­ком* сознания и через него протискиваемся, пробираемся барабанным боем и пением в то психическое измерение, в котором пространство и время, основ­ные категории нашего представления о мире, обладают иным качеством — в этом состоит задача такой церемонии. В измененном состоянии сознания мир предстает полным смысла, иной гармонии; пространство и время в нем трансцендентны, прошедшее и настоящее сливаются в одном измерении, история, доисторическое, будущее тесно примыкают друг к другу; время, как все более и более раскручивающееся полотно событий, предстает в ка­честве замкнутого в себе смыслового единства; многообразно расщеплен­ное пространство становится гомогенным, его формы уже не выступают обособленно, они образуют целое. Восприятие такого рода характеризует­ся как архетипическое, архаичное, что означает, что вещи теряют свое свой­ство неповторимости, становятся вещами в себе, прототипами бытия. А архетипическое восприятие, как выясняется, несет в себе залог целебнос­ти, это первый терапевтический агент. Вторым терапевтическим агентом является освобождение сознания от постоянного процесса «обработки» бесконечных возбудителей: церемония означает именно эту «разгрузку» и погружение в создающую новое единство форму восприятия. Шаман к тому же великолепный артист: в его спектакле соединяются миф, история, акту­альные события и путешествия в потусторонний мир. По сравнению с ним воздействие на зрителей современного актера весьма скромно. На руинах древнего ритуала, в котором участвовали духи, развилась отстраненная современная драма, в которой актеры не меняют состояния своего созна­ния и в которой зрители не играют никакой серьезной роли. Современный театр строится вокруг отдельной личности, шаманский театр — транспер­сонален. Шаманский спектакль — это трансперсональное искусство. Це­ремония целения или заклинания — это не на показ выставленное развле­чение, не заученное повторение пройденного, это драма жизни, это сама жизнь. Психологическую основу церемонии составляет установка на ожив­ление, обновление, на терапию смыслом. Обновляются сами элементы ро­довой космологии, укореняются в ходе ритуала в бессознательном, но не за, счет устойчивых повторений и религиозных заучиваний — пациент оказы­вается втянутым в спиритуалистическую атмосферу, его сознание приоб­ретает черты, близкие трансовому состоянию, и именно на этой транспер­сональной бытийной основе, освобожденной от состояния привязанности к собственному «Я», наилучшим образом формируется архаический космос. Шаманское обучение — и когда при нашем культе разума будет это поня­то? — это восприятие информации в измененном состоянии сознания. В сравнении с этим наш современный театр — это форма ступенью ниже, не способная достичь духовной и социальной идентичности. Драматическая, драматургическая структура любой церемонии — это не самоцель, но лишь средство для достижения цели, средство для вызова измененного состоя­ния сознания у целителя, у пациента и у зрителей. Архаическая драма оз­начает «выворачивание наизнанку» опыта действительности, радикальное изменение восприятия пространства и времени, взгляд, обращенный к архетипическому и трансперсональному, охватывающий все бытие. Изменен­ное состояние сознания — это вершина драматически-ритуального, инициационно-визионерского процесса.

Церемонии основаны на символике; это может казаться нам прими­тивным, но эти символы делают понятными бытийные полярности, силы и связи. Символы остаются для людей, как и прежде, самым действенным способом изображения абстрактных сил природы. Внутреннее освобож­дение от неуравновешенности, от противодействующих сил, приводит к восстановлению здоровья и ощущению радости жизни. Приобщение к это­му социальных, экологических или космологических сил неизбежно. Та­кое определение здоровья чуждо западному человеку. Мы знаем симпто­мы болезни и ставим в связи с этим диагноз. Наш духовный горизонт об­рывается там, где начинаются собственно причины заболевания. Наша терапия симптомов является оплотом дискриминации шаманского искус­ства целения. Нашим недостатком является суженное этиологическое понимание, принижение болезни до уровня непосредственного очага за­болевания, овеществление и укоренение в формах материального психи­ческого выражения, что является проявлением нашего материалистичес­кого восприятия мира.

Внутреннее очищение происходит благодаря потению, курению фимиа­ма, длительному танцу и пению, одиночеству, во время которого из человека выходит непокой окружающего мира, наслоения культуры. Стать шаманом — значит обрести способность к внутреннему очищению; чем чище внутреннее состояние, тем яснее восприятие внешнего мира, тем значительнее чародей и сила его чар. Очищение, ясность, волшебство — это узловые понятия ша­манства, духовного мира вообще. К внутреннему очищению относится одно­временно и утрата речи, отмирание понятийно-обусловленного мира. Безъязычие и есть святой язык шамана. Если мы станем безумными, если понятийная стройность выродится в словесный салат, потеряет свой смысл, тогда мы очистимся от внешних наслоений, обусловленных отдельной куль­турой и жизнью в целом. Мы увидим, что психотерапия будущего — это очи­щающая терапия «примитивов». Сознание является центром такой терапии. Сознание — это axis mundi («земная ось») внутреннего и внешнего мира. Вершинный принцип бытия есть смена накопления и опорожнения, накопле­ния и очищения. Эта архаическая пара понятий «пространство» и «пустота» является ключом к пониманию всего в шаманстве. Чем ощутимее пустота, тем значительнее шаман и его целение. Наша культура, в основном, базиру­ется на накоплении, обогащении, другие же культуры считают момент опо­рожнения своей главой целью. Если мы учимся преумножать, то другие пре­уменьшать. Здесь напрашивается параллель с субатомарной первоосновой: новые физические исследования показали, как энергия или материя возни­кают совершенно спонтанно из «ничего» и как затем развивается материаль­ный мир. Может быть, шаман как раз ищет эту пустоту, чтобы создать из нее новые энергии и обрести новое знание?

Исследования о шаманстве и целении упускают постоянно важнейшее: существует шаманская психотерапия, существуют выдающиеся примеры целения. Кроме анекдотов и заметок на полях, до сих пор не представлено никаких этно-медицинских выборочных проверок по результатам исцеле­ний. Почему же? «Шаманская терапия — это псевдотерапия или, выража­ясь благороднее, целение верой! Кто верит в целение, тот и будет вылечен!» — вот удивительный пример рационализма, который, однако, никому не может объяснить, как биологически или физиологически возможно такое целение. Слух о целении верой, этот лозунг бессильных, не становится по­пыткой подобрать ключ к шаманству, но лишь еще одним способом обесценить его. Социальное и психосоматическое целение — и эти поня­тия также ничего не объясняют, они лишь «убаюкивают», а представление о целении верой скрывает не некое непредставимое ранее этнологическое знание, но непредставимую беспомощность исследователя. Никто до сих пор не постарался изучить шаманский способ целения, все остались в подп­олье науки, при академических спекуляциях.

Способы целения шамана многообразны; их можно представить как:

1. Социально-психологические, терапевтические и психо-гигиенические;

2. Суггестивные, психоаналитические, психокатарсические;

3. Как транс­персональные, как трансцендирующие Эго;

4. Как паранормальные, спири­туалистические, трансматериальные.

Эта книга касается в основном двух последних аспектов. Они вершина познания и деятельности на жизненном пути шамана, его основные методы терапии, то, что и делает его шаманом. И все-таки шаманский способ целения остается нам чужд, мы измеряем его современными понятиями. Шаманы, согласно этому, индивидуалисты и совсем не академические медики. Они «лепят» свои знания и свой метод целения из трансформативного опыта, который крайне исключителен и са­мобытен, потому многие шаманы способны целить лишь определенные бо­лезни. Мануэль Томас из индейского племени уита говорит: «Целитель имеет силу лишь для одной болезни. Сама сила может быть использована и для лечения другой, но он тогда лишится силы. Во время посещения Авикмаре, которого целитель выводит во время сна, он приобретает всеобщее знание и силу целителя..».

«Если кто-то болен, то пытается заполучить лучшего целителя в окрестности. Если найденный не может исполнить необходимого, то посылает к другому целителю, который работает с больным, пока тот не излечивается, лучается, что больной умирает. Но уита не сердятся, если кто-то из целителей не имеет успеха, они лишь бывают разочарованы, что его силы недостаточны и обращаются к другому. Если пациент умирает, они не наказывает целителя, но уверены, что в этом случае речь идет о колдовстве» (Forde, 931, 183). Интенсивность целительной силы, происхождение и степень воздействия которой нам до сих пор неизвестны, связана с личностью целителя. Целитель использует переданные ему методы лечения, бытующие в его культуре, иначе, нежели наши современные медики. Они люди особой природы, сконцентрированные всецело на себе, творящие из собствен­ного опыта, одиночки. Мануэль Томас рассказывает о себе так: «Первые сновидения появились у меня, когда я был еще совсем юным, лет в 12, но я не начал заниматься целением до того, как стал старым человеком. Я вспо­минаю свои сновидения достаточно отчетливо и ничего из них не забыл. Если я слышу о больном, то что-то сразу говорит мне, могу я его вылечить или нет. Это происходит даже тогда, когда я не вижу никакого сновидения и не обладаю особой силой для исцеления этой болезни. Если я себя хоро­шо чувствую, я ощущаю внутри себя силу и легкость, и всякий другой док­тор, который попытается вылечить этого больного, не будет иметь успеха. Когда меня зовут к больному, у меня всегда возникает такое чувство, будто я нахожусь опять в горах. Во мне находится жидкость, которую я вытянул из воздуха, и я не боюсь преодолевать большие расстояния. Я тогда не знаю, как далеко оказался. Когда я работаю с пациентом, это меня вообще не утом­ляет, это делает меня счастливым. В таких случаях я исцеляю достаточно быстро, иногда за несколько часов или за пару дней... Но я не всегда знаю заранее, как пойдет целение. Часто я долго плохо себя чувствую, пока не начну целить, в другой раз могу потерять много сил еще в начале работы, и тогда целение протекает нехорошо» (Forde, 1931, 184).

Наиболее известной и широко распространенной формой целения яв­ляется высасывание вредных зародышей болезни из тела пациента. Этот способ лечения сопровождается массажем, обдуванием и обмазыванием тела. Во время такого лечения из тела выходит много различных объектов, вызвавших болезнь. У австралийских арухта, например, при этом выходят кристаллы кварца, камни, осколки костей, гвозди или битые стекла. Ша­ман Халаквулупи с Огненной Земли вытягивает из тела кровь, при этом он сосредотачивается на боли — он выдувает ее, мнет пальцами, давит на нее ладонью и затем высасывает в этом месте. Свои действия он сопровождает тихим бормотанием. Тибетские дбанг-пхиуг-медиумы исцеляют высасыва­нием. Барабан при этом держат над больным местом, и вредная субстанция выходит сначала через кожу, а затем проходит сквозь барабан, так что все зрители видят это. Затем эта субстанция выплевывается в миску; обычно это коричневые или серые скользкие комки неопределенного рода (Befglie. 1978, 25). Эскимосы нумвак делают вид, что вырезают больное место пе­ром, но затем высасывают болезнь и сплевывают ее, отдают собакам или бросают в огонь. Иногда болезнь столь сильна, что присутствующие долж­ны крепко держать шамана, так сильно он начинает дрожать. При лечении других болезней шаман держит руку над больным местом или массирует это место толчкообразными движениями (Lantis, 1946, 202).

Последней шаманкой калифорнийских индейцев винту является Жен­щина Цветок Востока, Флора Джонс. Последнее поколение шаманов посвятило ее в шаманство еще в юности; она сегодня единственная шаманка, которая проводит сеансы и церемонии целения и раздает травы. Флора Джонс посещала в Сан-Франциско школу, но в конце концов странные сно­видения заставили ее вернуться домой. Эти сновидения напугали ее, яви­лись потрясением ее личности. В 17 лет она впервые впала в транс. Она играла в карты с друзьями, когда без всякой причины в ушах внезапно заз­венело и вслед за этим она почувствовала жгучую боль. «Было так, словно сквозь мое ухо прошла пуля. Боль пронзила моё существо, и я четыре дня была без сознания». Это была ее первая встреча с духом-звездой. Когда она проснулась, много старших шаманов сидело вокруг нее. Они пели, давали ей лекарство, а позднее повели ее к святым местам. Ее дух-защитник сооб­щил ей целительные песнопения и приобщил к искусству целения. Лишь годы спустя она начала заниматься настоящей практикой как целительница. Расщепленность бытия в ее молодые годы — с одной стороны, она была индианкой, с другой — жила в мире белых людей — сгладилась, что позво­лило обрести внутреннее равновесие. Так как Флора Джонс часто после сеанса не помнит того, что говорила, то, в отсутствии переводчика, ей ну­жен магнитофон, который она затем слушает и объясняет присутствующим диалог с духами. Поначалу духи жаловались на такой метод, но вскоре ус­покоились. Флора диагностирует болезни в состоянии транса с помощью рук. Она скользит рукой по телу больного и ощущает при этом все наруше­ния. «Я чувствую боли, раны, воспаления. Если я держу свои руки над те­лом, то чувствую малейший мускул и каждую тонкую вену. Я ощущаю вос­паление. Мне больно. Если у них нарушена сердечная деятельность, то мое сердце бьется чаще. Где болит у них, там же начинает болеть и у меня. Я становлюсь частью их тела». Лишь при тяжелых болезнях, когда пациент близок к смерти или когда он без сознания, Флора Джонс исполняет танец душ, чтобы вернуть назад блуждающую душу больного. При этом она танцу­ет под ритмичный бой барабана и вращает маленькой корзинкой, в которую должна быть поймана душа. Если это удается, душа возвращается к сердцу, к своему первоначальному месту.

Флора лечит и белых, ее дух-защитник посоветовал ей это, если она хочет стать настоящим врачом. Для этого она использует простой способ лечения, а именно короткий транс, во время которого она просвечивает внутренние органы пациента. Многие болезни белого человека она не ле­чит, — это все то, что мы характеризуем как болезни цивилизации или как эпидемические болезни, так как до появления «ядовитых людей», как назы­вают нас винту, они не знали этих болезней.

О тех, кто не хочет понимать целения трансом, Флора Джонс говорит, что они «духовно спят» или что живут с «облаками перед глазами» (Knudtson, 1975).

Целением для африканских кунг, племени бушменов юго-западной Африки, является физическая, социальная, духовная и космическая ин­теграция. Центральным событием в ритуале целения кунг является ноч­ной трансовый танец, который происходит несколько раз в месяц. Око­ло полуночи танец достигает своего высшего накала. Многие к этому времени находятся в состоянии транса. Во второй раз высшего накала танец достигает перед восходом солнца. Часто такие танцы длятся бо­лее 36 часов (Lee, 1966, 39). При этом женщины сидят у огня и хлопают, в то время как мужчины танцуют. Но и женщины тоже могут впасть в транс, особенно во время женского танца, чаще всего уже тогда, когда наступает пора климакса, так как считается, что до этого транс может повредить ребенку. Треть всех женщин достигает киа, просветления (Katz, 1973).

Каждый может стать целителем. Чем больше будет целителей, тем луч­ше это для благополучия общины, так как танец способствует установле­нию социальных связей, устраняет враждебность и защищает деревню от несчастий. Ночные танцы, как говорят кунг, делают «сердце счастливым», они оживляют, будоражат, подбадривают. С нарастанием усердия в танце усиливается таинственная жизненная энергия Нум. Целители называют себя соответственно этому Нум к'аузи, то есть мастерами Нум. Нум нахо­дится в недрах желудка или у основания позвоночника. Во время танца Нум разогревается, превращается в пар, поднимается по позвоночнику и, достигнув верхней части черепа, создает состояние киа. В этом состоя­нии целитель распознает болезнь другого и начинает лечить ее, вливая Нум в тело больного. Он может видеть сквозь большие расстояния и обла­дает рентгеновским зрением. Он не чувствителен по отношению к огню и совершает духовные путешествия к селениям богов. В состоянии киа че­ловек обретает самого себя. Мастер Нум выражает это так: «Когда Нум поднимается по мне, она затем взрывается и выбрасывает меня в воздух, и я падаю вниз» (Katz, 1982, 7). В состоянии киа человека охватывает желание раскрыться, словно спелый стручок, как говорят кунг. Кау, или Дау, слепой целитель, каждый месяц проходил через превращение во вре­мя танца. Бог вынул глаза из его головы, положил их в сумку и отправил­ся на небо; когда он теперь танцует и приходит в состояние киа, бог спус­кается на это время вниз и кладет глаза снова в глазницы — тогда тот начинает целить и видеть вновь. Целители разговаривают с духами болезней, борются с ними и пытаются их убедить не похищать больного {Katz, 1982). Трясущий руками целитель вытягивает болезнь и одновременно вкладывает ее в свое тело.

Энергия целителя невидима для обычных людей, ее воспринимает лишь целитель в состоянии киа, когда она поднимается, а сердце «просыпается». Если Нум закипает слишком быстро, это вызывает боли, и тогда целителю нельзя увидеть болезнь; болезнь можно распознать, только если спокойны внутренние глаза.

Если целители вытягивают болезнь из тела и позволяют ей двигаться внутри себя, то она проникает сперва в их руки, затем в затылок и, нако­нец, в голову. Она вызывает боль и жжет. Принятую в себя болезнь, цели­тели вытряхивают в буквальном смысле слова наружу, они трясутся сами, трясут головой, ногами и руками. С наступлением трансового состояния они кричат: «Гаува меня убивает!» Атмосферу во время этого целительно­го танца можно было бы представить себе следующим образом: в то вре­мя, когда все в кругу танцуют вокруг огня, женщины поют и хлопают, тог­да то один, то другой целитель вырывается из круга, кидается в огонь, рас­сеивает пламя и кладет голову на угли, так что его волосы загораются. Другие хладнокровно за этим наблюдают и вытаскивают из пламени впав­ших в экстаз или, громко крича, разгоняют духов болезни. При всеобщем возбуждении некоторые женщины подпрыгивают и начинают танцевать так же, как и мужчины, в то время как другие с жаром продолжают петь и хлопать. Пережив высший накал трансового танца, целители падают на землю и некоторых охватывает каталептическая мышечная ригидность. Часть застывает в этом состоянии всего на несколько минут, другие выхо­дят из него спустя несколько часов. Похоже ведут себя и в соседнем пле­мени хаинном. Если танцоры племени вдохнули достаточно дыма и хотят ввести себя в транс различным хлопаньем, то тогда антилопа доставляет их к большому дереву, которое соединяет небо и землю. По нему они ка­рабкаются, пока не находят на вершине ремень, спущенный Гамабом, твор­цом, который доставляет их в свое царство. Конечно, карабкаются вверх не их тела, а их внутренние сущности. С Гамабом шаман ведет перегово­ры о судьбе больного (Wagner-Robertz, 1976). В прежние времена многие шаманы всех племен были способны на такое, сегодня же — лишь немно­гие. Так как во время этой фазы «смерти наполовину», как называют ее кунг, дух целителя избегает опасности быть пойманным Гаува-зи (духами мертвых), другие целители зовут его возвратиться. Они кричат: «Где ты? Возвращайся!» Над головой целителя они стучат его трещоткой, чтобы привлечь внимание его духа. Они вытирают пот со своих тел и натирают им тело целителя. Пот — это пар кипящей энергии. Пот, которым натира­ют заболевшие части тела, действует целительно. Так же, как пот являет­ся метафорой внутреннего жара, то есть психической силы, точно так же горящие угли, которыми натирают свое тело кунг, воспринимаются ими Как воплощение жара, энергии. Во время трансового состояния у многих возникает чувство, что в желудке у них что-то варится и что в них прони­кает вибрирующая энергия.

После вступления в брак между 20 и 25 годами жизни многие всерьез задумываются о карьере целителя. Они ищут себе учителя и тренируются в исполнении трансового танца. Во время первых попыток впасть в состоя­ние транса люди бывают совершенно разбушевавшимися, ведут себя анти­социально. Они рассыпают угли, бросаются в огонь, поджигают одежду поющим женщинам, ударяют и толкают других танцоров и пытаются при­чинить вред самим себе. Новичка успокаивают, в него вливают целитель­ную силу, натирают его тело потом. Первым признаком трансового состоя­ния является то, что танцоров нельзя больше отвлечь посторонними звуками, в их телах наблюдаются вибрации, они спотыкаются и потеют и, наконец, их тела как бы совершенно одеревеневают. Внезапным проявле­нием трансового состояния становятся дикие прыжки, другие мужчины при­ходят тогда на помощь, забирают танцора в середину, пока тот не падает без сил; тогда его укладывают за чертой танцевального поля и массируют. Старейшие, опытные целители не проходят эту фазу «полумертвого состо­яния», так как они уже научились контролировать себя. Некоторые моло­дые люди забывают о необходимости развивать свой трансовый опыт; они бродят от лагеря к лагерю и участвуют во всех танцах, учась владеть своим измененным состоянием сознания и шлифовать технику транса. Если у молодого человека возникают трудности в достижении киа, то редко, но прибегают к наркотику. Наркотик должен помочь преодолеть страх и дос­тичь состояния киа. Уже в детском возрасте обнаруживается стремление познать транс. Целые группы ребят играют, подражая взрослым, в исцеле­ние состоянием киа. Они танцуют и изображают переживание состояния киа. Необходимым условием для того, чтобы стать целителем, является выполнение требования выпить Нум. Нужно танцевать, чтобы сердце открылось для Нум. Нужно петь, чтобы собственный голос достиг неба. Кто впервые ощущает в себе Нум, тот кричит, что Нум жжет ему грудь, как огонь. Страх перед состоянием киа очень велик, боятся не суметь вернуться из него обратно, боятся умереть. Если новичок учится не бояться смотреть смерти в лицо, он преодолевает свой страх — это означает прорыв к киа. Как только киа начинает подниматься, страх нарастает; целители тогда спо­койно отдыхают, чтобы «охладить» себя, пьют понемногу воду и тем самым усмиряют кипучую энергию. Есть два различных вида целителей. Кунг го­ворят: «Иногда растут вместе с Нум, иногда дают Нум вырасти в себе». Имеется, с одной стороны, врожденная, с другой, приобретенная способ­ность к киа. Истинными шаманами кунг являются лишь те, кто с колыбели обладает психической энергией. Это их души зачастую могут покидать тело, это они обладают классическими способностями шаманов.

Еще один последний пример. С восхода до заката работают индейцы навахо над своими полотнами из песка. На гладко разглаженную землю целители насыпают руками песок, цветочную пыльцу, маисовую муку, рас­тертые корни или кору. Пациента ставят в центр песочного полотна среди фигур и знаковых изображений из мира навахо и эту картину в ходе цере­монии он символически принимает в себя. Сопровождаемый священными песнопениями, он сливается в едином целом со всем знанием своего племе­ни, с мифом своей культуры, с универсальными принципами бытия; его соб­ственные конфликты оказываются тогда соразмерными ему самому, все обретает свое место, возвращаются исконные связи, устраняется состоя­ние внутренней анархии. В заключение церемонии целители рассеивают песок в направлении всех шести сторон света, туда, откуда он пришел (Villasenor, 1974).

Для навахо целение означает гармонизацию психики. Космологические картины из песка вызывают балансировку сил пациента с универсальными силами. Религия, искусство и психотерапия объединяются и на вершине всех наблюдений за природой, землей, небом и человеком рождается здо­ровье, благо. Маскирующиеся танцоры, молитвы, песчаная живопись, мифы, драматическое искусство, пение и лечение травами дают новые экзистен­циальные связи. Миф становится реальностью, связывает больного с исто­ками, наполняет его жизнь смыслом. Пациент познает единство собствен­ной личности с космосом, мифом и обществом. Условием для целения является равновесие, отказ от одностороннего, ориентированного на соб­ственное «Я», мышления. Вновь включенный в коллектив здоровых людей, пациент возвращает себе чувство самоценности. К этому добавляется то, что во время ритуала, продолжающегося сутками, во время непрерывных песнопений пациент впадает в измененное состояние сознания, которое само по себе является катарсическим и создает условия для будущего из­менения восприятия. Этому же способствует атмосфера единения, присут­ствие множества людей, родных и знакомых. Настроенность на святое от­ношение к истории племени, на единение с прошлым, с самим собой, со своим родом и всем космосом обостряют восприимчивость, что облегчает переход в состояние транса.

Наша западная терапия не воспринимает человека как часть природы, как часть космоса. Во время ритуала навахо индивидуум превращается, благодаря идентификации с абстрактными силами бытия, в святую абст­рактную личность, в человека как такового. Этот переход к трансперсональ­ному существованию действует катарсически, открывает новый горизонт собственного бытия, так как является живым микрокосмическим слепком Макрокосмической драмы природы. Ориентированность лишь на собствен­ное «Я» ослабляет творческие силы, а постижение трансперсонального в себе самом ведет к внутреннему освобождению и способности предвидеть. Перед современным же человеком, искусственно защищенном медицинскими страховками или технологиями, не открывается никаких широких сфер. От этого его непокой, тенденция к саморазрушению; у него отсут­ствует планетарное космологическое мировосприятие.

Терапия навахо включает групповую терапию, терапию гипнозом, ис­пользование измененных состояний сознания и предположительно также парапсихическое влияние через целителя. Тот, над кем раздается пение, занимает по ритуалу совершенно особое место в своей семье: ведь он яв­лялся долгое время воплощением природной сущности, вобрал в себя силы богов. Именно этого недостает нашему западному искусству целения — способности к ощущению единения с силами природы. Ведь что такое ма­гия? Да нет никакой магии, есть лишь высшая степень идентификации, сбли­жения со всей окружающей нас жизнью! Ступени на пути к обретению это­го ощущения единения могут быть многочисленны, но цель остается одной и той же: истинная терапия — это поиск трансперсональных связей между собственным «Я», миром и богом. Их единство является основой архаичес­кого мировосприятия и сегодня мы спрашиваем себя, не надо ли нам к нему вернуться? Научные факты подтверждают, что хаотически, механистичес­ки расщепленное мировосприятие повинно в деструктивности духа западного мира. Мы вступаем в ту стадию науки, в которой подвергаем анализу сам анализ. Анализ, рождающийся в свете трансперсонального синтеза — вот наше реальное будущее. После того, как Галилей призвал нас препарировать природу и в нашей культуре утвердилось убеждение, что ритуалы и соблюдение традиций веры имеют в своей основе порочный круг суеверия, новая физика учит нас видеть новые взаимосвязи там, где прежде были лишь части, противопоставленные друг другу частички. Сегодня, когда физика и другие науки открывают картину растущей когерентности, мне хотелось бы обратиться к духовному ритуалу в родовых обществах.

Дороги к власти

И тот, кто должен быть творцом в добре, и зле, поистине, тот должен быть сперва разрушите­лем, разбивающим ценности.

Так принадлежит высшее зло к высшему благу, а это благо есть творческое.

Ницше. “Так говорил Заратустра”

11. Дух твои столь же глуп, как растрескивающиеся утесы

Не мышление, повседневное мышление, движимое чувствами и внезап­ными озарениями создает бессознательное течение духовного потока, но сила абсолютной концентрации, полная самоотдача. Именно эта сила и есть ключ к вратам сферы высшего сознания. Мир наших мыслей и область на­ших поступков обычно обособлены друг от друга, для шамана же, напро­тив, воля и импульс тесно слиты воедино. Мышление не является для него просто символической формой выражения, обретающей в языке свое вялое существование. Шаман доводит мышление до высшего совершенства и от­крывает в нем квазиматериальную, тонко структурированную сущность, которая проникает всюду, словно воздух.

Черная магия действует силой дурных мыслей, которые переносятся на врага. Антропология в этом случае говорит о суггестивном влиянии, кото­рое проявляется в коллективе тесно общающихся друг с другом людей. Однако, социально-психологический аспект составляет лишь одну сторону происходящего и, очевидно, не самую решающую. Для всех примитивных народов весьма существен принцип телепатической коммуникативной свя­зи, все существа здесь соединены телепатическим мостом. Универсум вос­принимается как некое пульсирующее целое, которому может открыть себя любой, особенно целитель. Принцип эмфатического резонирующего коле­бания, существовавший в доисторические времена, когда все живые суще­ства, даже камни, растения, небо и земля были участниками коммуника­ции, — этот принцип и есть высочайшее откровение человеческого опыта. Нет ни одного народа, который не познал бы этот принцип или не был бы приобщен к нему сегодня. Такое восприятие мира трактуется современны­ми учеными как фантастически-мечтательное и бессодержательно метафи­зическое, поэтому на них безоговорочно накладывается табу. И не случай­но, так как такое мировосприятие составляет основу всех магико-спиритуалистических философий, с которыми как бы покончено еще со времен Просвещения. Замечено, что даже со случайно возникшими дурными мыслями или с непреодолимым приступом ярости колдуна может высвободиться столько энергии, что, достигнув другого человека, она в состоянии убить его. С подобным случаем мы сталкиваемся, говоря о Джоне Квин из Тенино в Орегоне, которого его соплеменники обвиняли в убийстве. Хотя шаман обязан хранить чистыми свои мысли, но стоило ему однажды лишь на мгно­венье допустить плохую мысль по отношению к другому человеку, его дух-союзник понял это как требование убить того, другого; он вылетел, столк­нулся с проходящей в это время мимо двери ни в чем не повинной юной девушкой и проник в нее. И прежде, чем Джон Квин осознал происходящее и какой-нибудь другой шаман сумел прийти бы на помощь, девушка умерла (Murdock, 1965, 170).

Как правило, чародей применяет свою силу направленно и дозированно, она подчинена его воле, и чем лучше он может себя контролировать, тем значительнее и надежнее степень его влияния. Если обычный человек является рабом непрекращающегося потока ассоциаций, которые, словно обезьяны, скачут то туда, то сюда, а он сам, находясь в этой неразберихе, воображает себя хозяином какого-то безумного цирка, то шаман действи­тельно управляет своими силами, не только обычными, но и парапсихическими. Он есть и остается поэтому древнейшим магистром сознания.

Билли, австралийский чабан в лагере Кидьюлидьи, был отмечен способ­ностью к особой концентрации своих мыслей. Билли брал еду на кухне сво­его лагеря и затем ел на улице, так как ему было запрещено есть вместе с белыми. Когда однажды утром он встал попозже, хозяин уже выбросил его обед на помойку. Билли не сказал ни слова и медленно пошел в сторону своего поля. Но прежде он усилием мысли вывел из себя «Мальва», верев­ку, из которой он сплел что-то вроде сетки, которую набросил на двери и окна в доме своего хозяина; когда он бежал к своему полю, он тянул верев­ку за собой. Никто, кроме него, не мог видеть этой нити. Затем он выпустил своего тотема, молнию, которая ударила в дом и зажгла его. Когда повар захотел потушить пожар, Билли превратил воду с помощью песнопения в керосин, так что пожар только разгорелся (Berndt, 1946, 67). Можно утвер­ждать, что веревка Билли и его магическая сеть выражают культурную тра­дицию или мифологические мотивы, что, однако, не вредит существованию той силы, которая стоит за этим.

В то время, как этнологи размышляют над символикой и культурными истоками магических целебных средств и метафор, нам сегодня становится очевидно, что истинной похвалы заслуживает поиск стоящей за всем про­исходящим «силы». Возникает вопрос: как удалось Билли поджечь дом?

Линкольн, известный целитель индейцев виннебаго, также обладал си­лой мысли; он всегда мстил за смерть членов семьи. Он заявил дочерям своего родственника, что они должны перестать плакать, так как он отплатит за смерть их отца смертью четырех других людей. Вскоре после этого разго­вора умерли те четверо, которых он избрал. Он послал богатым людям пле­мени деревянных змей, которые ожили, укусили своих жертв и отравили их. Пострадавшие позвали Линкольна с просьбой о помощи и завещали все свое имущество; так потомки Линкольна навсегда были щедро обеспечены. Однажды, когда Линкольн был у своего друга кро, который всегда прини­мал его как особого гостя и устраивал в его честь праздники, кро прибли­зился к нему и провел между ними черту, призвав Линкольна, если тот хо­чет и отваживается, переступить через эту линию. Едва Линкольн сделал первый шаг, его стали толкать то туда, то сюда и, наконец, бросили в яму. Он с трудом мог подняться и сказал нападавшему: «Ты, вероятно, никогда обо мне не слышал. Завтра днем тебя будут бить солдаты». На следующий день этот кро был укушен змеей во время охоты и умер. Линкольн также продемонстрировал кро свою власть над птицами. Он показал на несколько кружащихся соколов и призвал присутствовавшего здесь кро не вьшускать из виду летящего впереди. Затем он указал на птицу, издал про себя стран­ный звук, и птица замертво упала вниз. Своим людям, которым он часто это показывал, он не советовал есть этих птиц, так как, по его словам, они были нехороши (Rodin, 1970, р. 211).

Когда шаманы используют вспомогательные средства, например, ис­кусственно сделанных змей для умерщвления своих жертв или наконеч­ник стрелы, как мы увидим в следующем примере, то эти предметы ис­пользуются исключительно как носители сознания, как средоточение фантазии и «кинетической энергии» сознания. То, что шаманы тех пле­мен, которые занимаются охотой, находясь в измененном состоянии со­знания, стреляют магическими стрелами, не является показателем их примитивизма, но закономерно и оправданно, так как каждая культура использует для описания неизвестных явлений внутреннего мира извест­ные атрибуты внешнего.

Чародеи племени бунан на Формосе используют пепел своих костров и по десять дней к ряду произносят проклятия: «Твой дух столь же глуп, как растрескивающиеся утесы, твой дух столь же легко возбудим, как змеиный, твой дух подобен ядовитой траве». Затем они раздувают пепел в сторону жертвы, которая вскоре после этого становится безумной. Другой способ состоит в произнесении длинных изречений над чистым листом до тех пор, пока на нем не появляется лицо жертвы. И затем чародей говорит, обраща­ясь к этому лицу: «Задует ли ветер, он унесет с листа твое лицо. Пролетит ли мимо облако, твое сердце будет унесено вместе с ним. А увидишь ты огонь — твое сердце и твой дух будут сожжены им». Если «заказчик» чародея поруча­ет ему наказать вора, то наказующий, едва лицо появляется на листе, пронзает на нем глаза, благодаря чему вора поражает слепота. Во время любов­ной магии чародей насыпает горсть пепла или соли на кусочек мяса и приго­варивает: «Вы оба должны есть вместе, вы оба должны вместе есть мясо». И теперь только нужно дождаться подходящего момента, чтобы подложить женщине в пищу это мясо; проходит немного времени, и она влюбляется в молодого человека. Чародей может вызвать ссоры молодой пары. Для этого он начинает щелкать костяшками пальцев, посылает жестом воображаемый камень в сердца партнеров и сопровождает проклятием: «В ваших сердцах поселяется болезнь». И затем вспыхивает супружеская ссора (Сое, 1955,186). С той же целью шаманы шусвап и кэрие в Британской Колумбии берут не­много земли с того места, на котором стоял человек, и кладут ее вместе со всеми символами их духа-союзника в свой знахарский мешок — вскоре пос­ле этого человек заболевает или умирает (Teit, 1905, 613).

У айну зачарованный человек рвотой выводит из себя кровь и вместе с ней тот предмет, который враждебно настроенный чародей послал ему. Эти «снаряды» — наконечники стрел у мужчин, иголки у женщин — передают­ся приглашенному для целения шаману, который посылает их назад, к вла­дельцу, и тогда враждебно настроенный шаман умирает от собственных чар (Ohnuki-Tierney, 1973,20).

Один Единственный, великий шаман племени тсинсуан, часто приглашал­ся к больным, страдавшим от чьего-то черного колдовства. Иногда он обнару­живал меж ребер мужчины наконечник стрелы, который день ото дня про­двигался все ближе к сердцу и уже был угрожающе близко. Чародей создал копию своей жертвы и воткнул ей в грудь колючку, которую день за днем все глубже вонзал внутрь по направлению к сердцу. Тому вождю, который помо­гал ему при целении своего сына, он объяснил: «Я знаю, отчего страдает твой сын! Он является жертвой великого халааита, который занимается Haldaogyet, черной магией. У него есть изображение твоего сына, он работа­ет над ним. Вскоре это изображение твоего сына упадет в ящик с атрибутами его магии. Тогда твой сын умрет. Ты должен раздобыть это изображение и вынуть колючку. Тогда я смогу исцелить твоего сына. Этот человек живет в другом месте, ты должен туда отправиться и отвести беду, пока не стало слиш­ком поздно, так как человек очень завидует твоей власти».

Вождь тотчас же отправился к незнакомому халааиту, потребовал от него объяснений, удалил колючку из фигурки и сжег ее. В тот же момент его сын выздоровел, все боли пропали, и он снова был в хорошем настрое­нии. А Один Единственный вскоре обнаружил, что наконечник стрелы ис­чез из тела больного (Barbeau, 1958, 76).

Почти все народы используют для управления своими психическими силами определенные объекты или символические формы и концепции. Вот еще один пример характерного поведения.

У полярных эскимосов шамана, который причиняет вред другому, назы­вают «илизитзорк». Он умерщвляет своих врагов при помощи тупилака, искусственно созданного зверя, чаще всего тюленя, который либо опроки­дывает каяк избранной жертвы, либо заставляет за собой охотиться, что вызывает у охотника болезнь, приводящую к смерти или превращающую его в инвалида. Расмуссен услышал историю от Татерарка, который, воз­вращаясь с китобойного промысла и имея моржа на буксирном тросе, по­встречался с тюленем. Он стал преследовать зверя и успокоился только тогда, когда загарпунил его. Позднее, когда его уже разделывали на берегу, обнаружили, к несчастью, что его грудная клетка напоминала человечес­кую, а все кости соответствовали не тюленьим, но костям других живот­ных, — без сомнения, это был тупилак. Татерарк вскоре после этого забо­лел, не вставал с постели и не мог выполнять никакую работу. Все думали, что Крилернерк, старый чародей, сделал этого тупилака из торфа и сгуст­ков крови и вдохнул в него жизнь колдовским заклинанием (Rasmussen, 1907, 187).

Примеры подобного рода можно было бы продолжить; принципы, ле­жащие в их основе, одинаковы для всех родовых культур. Внешне кажет­ся, что стрела, посланная с помощью психической силы, фигура, которая причиняет вред жертве или проклятия, «зингингу», или использование кристаллов или пепла, над которыми сутками произносят проклятия, — что все это совершенно различные способы; но различия в этом случае имеют место только для наблюдающего со стороны исследователя. Для сопереживающего, осознающего психические механизмы происходящего во всем этом нет никаких различий. За этим всегда стоит одна и та же сила, которая, в зависимости от обстоятельств, нуждается в различных по форме средствах доставки и вместилищах своих «орудий». Так же, как у электричество нуждается для своего движения в электрическом кабеле, точно так же психическая сила для достижения своих целей нуждается в кристалле, в комочке земли или слюне жертвы. Как мы уже видели на нескольких примерах, действие просто мыслительной энергии, без исполь­зования каких-либо символических носителей, может приводить к тем же результатам. Принцип любого шаманского целения состоит в изъятии из тела причиняющих боль объектов или устранении психической энергии враждебно настроенного чародея и их нейтрализации. Таким образом, целение шаманов протекает в энергетическом универсуме, который совершенно неизвестен нашей науке.

Индейский шаман из племени шусвап из Кэмлупс по имени Тсеелескет проиграл во время одной азартной игры свою любимую лошадь, которую выкрасил в красные полосы и нанес точки. Тсеелескет был могучим чароде­ем, избравшим в свои духи-союзники волка, шкуру которого он носил как пончо. Чтобы запугать своих противников по игре, он сказал им: «Никто не может выиграть мою лошадь безнаказанно». Выигравший лошадь вскоре после этого заболел, сделался парализованным и неподвижным. Можно было предположить, что Тсеелескет применил свою магию. Вызвали двух шаманов, отца и сына. Почти двое суток они пели и, наконец, установили, что Тсеелескет вызвал, наслал эту болезнь своей могучей силой. Когда они на следующий день возобновили свой ритуал, сыну удалось, пока отец бил пациента по спине, высосать из тела болезнь. Молодой человек обратился ко всем присутствовавшим: «Я держу в своих руках посланную Тсеелеске-том болезнь и могу сделать с ней все, что захочу. Должен ли я умертвить Тсеелескета или можно даровать ему жизнь?» Толпа закричала: «Убей его!» Они разложили большой костер, чтобы придать болезнь огню. Сын какое-то время сидел молча, а затем произнес: «Я передоверил эту болезнь свое­му духу-союзнику, полярной гагаре; следующей весной, когда прилетят пти­цы, Тсеелескет умрет». Уже в то же самое мгновенье Тсеелескет ощутил первые признаки заболевания. Он играл совершенно как безумный, пел неистово, пытался вернуть назад своего духа-союзника — ничего больше не помогало; следующей весной он умер, а хозяин проигранной лошади вско­ре вновь обрел силу (Neit, 1900, 616).

В репертуар черной магии входит также нападение на душу врага. Так, например, Shuswap в штате Вашингтон и в Британской Колумбии имеют сумку целителя, в которую они заключают украденную душу или тащат ее к месту пребывания своего духа-союзника, живущего в месте, где восходит и заходит солнце и который сторожит душу (Teit, 1905, 613).

Австралийские целители йналаи подвергаются большим опасностям, когда вместе со своими духами, довэ, покидают тело, так как враг может причинить им вред во время их путешествия Но он может также поймать их, отчего владелец души заболевает. У некоторых целителей есть сума, в которой оказываются заключенными довэ других людей (Petri, 1952, 298).

Йекамус племени юманов с Огненной Земли либо высылает свою душу, чтобы она поймала душу врага, либо бросает против него невидимую стре­лу. Он может также по принципу pars pro toto (часть вместо целого) пора­зить часть тела врага — например, ногти или волосы. Конечно, для напа­дения на противника можно использовать также духов зверей или духовные снаряды. Часто это задание выполняет дух-союзник, тотем или дух-супруг.

У племени унамбал северо-западной Австралии, чтобы убить челове­ка, считается необходимым знать имя его «унгуд», то есть его души. По­нятно поэтому, что все люди держат это имя втайне. С другой стороны, можно выманить «яяру», душу, из человека с помощью магических дей­ствий и внедрить ее в животное или во что-нибудь другое, например, ящерицу, которую тут же сжигают, чтобы человека постигла смерть. Другая возможность убрать с дороги неугодных соплеменников, это отправиться в коллективно инсценируемое сновидческое путешествие. Эти совмест­ные полеты требуют невероятного напряжения сил целителя, отчего его душе, яяру, приносится во время этих полетов жертва, которая должна быть съедена душевной силой другого человека. Мужчины опускаются на землю и поют, пока не входят в транс. Целитель достает из воды змею унгуд, которая считается сотворительницей мира, сущностью, дающей жизнь и развитие. Целитель велит всем сесть на нее верхом, и путеше­ствие начинается. Они мчатся с такой невероятной быстротой по возду­ху, что другие целители могут наблюдать лишь дрожащий хвост змеи. Когда они достигают далекой земли, они садятся в кружок вокруг змеи унгуд. Доктор хватается за каменный нож и приносит в жертву одного из участников, разрубает его на куски и кормит его телом змею, — другие же спокойно взирают и потом сами едят куски мертвого тела. Доктор {один из целителей) очищает затем кости убитого, называет каждую соответ­ствующим именем и складывает их в неправильном порядке — берцовые кости складывает с лопатками, голову с тазовыми костями и т.д. В то вре­мя как другие отправляются назад, доктор остается сидеть при костях. Когда он произносит над ними магические заклинания, они покрываются вновь мясом, и убитый возвращается к жизни. Из своего собственного пупка доктор вытаскивает вторую змею унгуд, и на ней верхом оба воз­вращаются домой. При пробуждении никто, кроме доктора, не помнит о случившемся, даже бывшая жертва ничего об этом больше не знает; одна­ко позже ей снится сон-мириру, в котором на нее нападает змея унгуд, и вскоре затем этот человек долго хворает {Lommel, 1952, 51).

Обращение к черной магии во время борьбы с превышающими по силе белыми завоевателями не увенчивалась успехом. Указание на это предла­гается нам, если таковые вообще встречаются, лишь в анекдотической фор­ме, что здесь вряд ли следует приводить.

Хоны, целители племени зелк'нам с Огненной Земли, пытались всеми способами умертвить каспи, души белых завоевателей, однако без видимо­го результата. Они не могли, как ни пытались, умертвить привезенных бе­лыми животных. Шаман Тененеск убедительно излагает этнологу Марти­ну Гузинде проблему:

«О, если бы мы, хоны, могли добиться того, чтобы суметь с помощью нашей yauter (духовной силы) схватить каспи колиотов. Мы бы уничтожи­ли всех этих белых! Тогда было много могучих хонов. Каждый из них пытал­ся с большими усилиями добиться того, чтобы приблизиться к каспи бе­лых, но ни одному это не удавалось. Сколько раз я сам пытался это сделать. Я ничего не могу сказать, кроме того, что каспи белого устроен иначе, чем каспи нашего зелк'нама! Их каспи так подвижен, так дик и необуздан, что всегда увертывается от нашего йаутер. А то бы мы, хоны, прикончили быс­тро этих чужаков!» (Gusinde, 1931, bd. 1,723).

Вот история об одном фермере, овцам которого сильно досаждали соба­ки зелк'намов, отчего он убил нескольких из них. Индейцы сообщили это своему хону, который тут же ввел себя в состояние сна. Когда фермер выс­трелил, из ствола не вылетела пуля, и сколько он ни пытался, ничего не получалось. Подобный же случай из собственной жизни привел Тененеск. Однажды, когда он был моложе, на него напали белые поселенцы. Один уже зарядил магазин своей винтовки, чтобы застрелить его. В величайшем горе Тененеск, собрав все силы, выслал сопернику навстречу своего каспи, и тогда при каждой новой попытке белых вложить патрон он катился назад. Так удалось Тененеску избежать беды (Gusinde, 1931, bd. 1, 770).

Несколько подробнее мне бы хотелось коснуться происшедшего с Джеймсом X. Нилом (1966), который с 1952 года по 1962 был старшим специалистом по инвестициям правительства в Аккре. По роду своей дея­тельности он сталкивался с преступниками, которые привлекали для сво­ей защиты целителей, чтобы помешать инспектору. Как-то раз вечером Нил и его помощник с другом наблюдали, как из кустарника выползла серая змея и устремилась к ним. «Это была злая змея, один укус — и ты умираешь на месте. Могучие мужчины племени ю-ю изготовляют таких змей и высылают их на убийство. Как зачарованные, мужчины шли по сле­ду змеи. Совершенно неожиданно она остановилась, словно наткнулась на невидимый оборонительный рубеж, который, вероятно, оборудовал один шаман вокруг дома Нила для защиты от «налетов». Османи обрубил ей голову кухонным ножом. Крови не было, что являлось характерным признаком искусственного существа. В другой раз, когда Нил собирался идти спать, он почувствовал присутствие в своей комнате какого-то суще­ства, что вызвало у него тошноту и отвращение. В своем одичавшем саду, граничащим с небольшим перелеском, он часто находил ядовитых змей и насекомых, которые доползали до дома. Первой его мыслью было, что в комнате — змея. В постели его мысли вертелись вокруг этого мерзкого существа, которое и в самом деле вскоре показалось. Она шипела и пол­зла по его затылку. Он перепугался, выпрямился, включил свет и осмот­рел перед зеркалом свое тело, но не смог найти ни одной ранки. Он по­смотрел во всех углах комнаты, но ничего не нашел. В постели опять все повторилось. Внезапно он почувствовал жуткую боль в области солнеч­ного сплетения. Страх Нила рос. Происходящее превратилось в схватку между его железной волей, которая оценивала происходящее как порож­дение фантазии, и расслабляющей, одолевающей его силой. Его желание выжить ослабевало. Следующей ночью атаки усугубились; теперь Нил «видел» нападающих на него; он пытался отбросить это видение, но непо­нятные животные упорствовали. Своими длинными головами они терлись у его затылка и копошились в области живота. Нил чувствовал себя все хуже. Бестии высасывали из него жизненную энергию и тем самым креп­ли сами, они становились все реальнее и опаснее. Чтобы отвлечься, он велел отвезти себя в бюро, где пересматривал почтовую корреспонден­цию. Третья ночь прошла тревожно. Звери пожирали его со всем рвени­ем, грозили выпотрошить. Нил понял: это были созданные мужчинами ю-ю сущности. Его тело стало игрушкой для этих созданий, но его мозг внимательно наблюдал за тем, что с ним происходило. В замешательстве он распорядился, чтобы его доставили в европейскую больницу. Но врачи были не в состоянии помочь, и тогда Нил обратился к дружившему с ним целителю Маламу Аларги, духовному наставнику мусульман, который, благодаря молитве, разрушил болезнетворную энергию и вернул ее на­павшим.

Во время нового нападения Нил стал мучиться от укусов в голову и тело. Измученный, он едва держался на ватных ногах, а его жизненная сила час от часу убывала. В следующую ночь он решил, что должен умереть и отдал себя на мучение.

“ У меня было ясное впечатление, что я помещен в центр взрыва, откуда вырвался гигантский сияющий свет. Вскоре после этой вспышки, я увидел себя стоящим у стены своей комнаты и без интереса смотрящим на своё собственное тело. Затем я прошел прямо сквозь стену, которая не пред­ставляла для меня больше преграды. По ту сторону находилось простран­ство невыразимо синего цвета, и я подивился тому, с какой бешеной скоро­стью я преодолел огромное расстояние. Наконец, я оказался в другой освещенной местности, и только для того, чтобы узнать, что оттуда начина­ется еще более освещенный проход. Внутри этого прохода находилась фи­гура с неестественно большим человеческим телом. И затем мистическим откровением мне было внушено, что я не должен входить в этот проход, так как мое время еще не пришло. И вновь я устремился по синему бесконечно­му пространству, вошел в свою комнату через стену и увидел свое тело ле­жащим на постели”.

То, что здесь описывает Нил, мы должны рассматривать как типичные предсмертные переживания. Из-за нестерпимой боли его сознание покида­ет тело, что сопровождается взрывом, на месте которого возникает «потус­торонний свет». Сознание и тело разделены, сознание может проходить сквозь материальные объекты, «летать» и за короткое время преодолевать большие расстояния. Нил путешествует по туннелю, который светится как бы изнутри. Но, как это часто происходит в предсмертных состояниях, внут­ренний голос заставляет его вернуться; его время еще не пришло.

Нил пробудился и отправился, страдая от жутких болей, в больницу. Врачи не могли найти причину заболевания, но предполагали присутствие неизвестного африканского вируса в его крови и оставили его для наблюде­ний в госпитале. Через три недели Нил опять приступил к работе. Аджей, его первый инспектор, предостерег его: эта болезнь — результат нападе­ния ю-ю.

8 сентября 1962 года Нил выполнил свои последние должностные обя­занности. Еще накануне вечером он запланировал арест давно выслежива­емой шайки мошенников, которая на этот раз собиралась появиться на ип­подроме в Аккре. В то субботнее утро он спал дольше обычного. Сердясь, что уже опаздывает, он споткнулся в ванной, обрезался при бритье, так что кровь капнула на рубашку.

Несмотря на обилие работы в бюро, ему удалось попасть на ипподром еще до начала гонок. Он поднялся на большую зрительскую трибуну. Отту­да он осмотрел бега, обнаружил подозреваемых и порадовался тому, как ловко его люди их окружают. Все шло к захвату. Но внезапно, «когда я со­брался спуститься вниз по лестнице, я получил сзади сильный толчок. Я свалился вниз, как ком, и в последнюю долю секунды, до того как свалить­ся, я повернул свою голову, чтобы увидеть ударившего, но никого не было».

Когда он пришел в себя, у него все болело. Руки и ноги были сломаны во многих местах, внутренние разрывы чуть не привели к смерти. Он реконст­руировал этот несчастный случай. Кто-то напал на него и специально стол­кнул вниз, что мог снизу случайно наблюдать его инспектор. Но кто? Рядом с ним в этот момент не находилось ни одного человека. В атаку ю-ю он не верил, пока не вспомнил о своем амулете, который для защиты от ю-ю изго­товил ему Малам Аларги. Он оставался лежать под подушкой. Малам Аларги объяснил ему происходящее: смертельный враг Нила переманил на свою сторону могучего человека из ю-ю. Чтобы обойти защитную силу амулета, тот применил уловку. Он остановил будильник, смутил дух Нила и заста­вил его в спешке забыть спасительное «лекарство». Чародей использовал его уязвимость и призвал некую сущность, которую послал столкнуть Нила со ступенек вниз.

Несколько недель спустя Нил представил рапорт об увольнении, его стали утомлять далекие путешествия в глубь страны и напряженная рабо­та, к тому же он передвигался теперь с помощью палки. Дядя Теттей и Ма­лам Аларги, преданные ему целители, посоветовали ему покинуть Африку, так как теперь никакое «лекарство» не могло бы его защитить. Было не­сколько злокозненных людей, которые хотели убить его, так как ю-ю боль­ше ничего против него не замышляли. Нил послушался совета и вернулся в Англию. Оглядываясь на пережитое им в Африке, Нил сознается: «У меня создалось критическое отношение к западной концепции отсталости африканцев. У меня достаточно оснований утверждать, что в некоторых случа­ях африканцы намного опережают европейцев, особенно в отношении их знаний о силах природы и человеческого духа» (Schenk, 1980).

С пристрастием наша культура обращается лишь к негативным сторо­нам жизни других культур. В этнологических журналах и книгах мы нахо­дим множество указаний на примеры черной магии, колдовства и чародей­ства. Работы о темных сторонах магии столь многочисленны, что положительные стороны, такие, как сам ритуал целения или социальная, политическая и религиозная ответственность шаманов, остаются на заднем плане. Благодаря социальной антропологии, интерпретирующей все магические феномены как социальный артефакт, у нас создается впечатле­ние, что существует вообще лишь магия черных чародеев. Эта наука соору­дила такое интеллектуальное здание, которое оказалось совершенно сле­пым перед практическими и психологическими последствиями измененных состояний сознания, при которых два независимых от обыденного созна­ния предмета образуют естественную связь без дополнительных усилий. Социальная антропология и связанная с ней западная этнология, напротив, интерпретируют случайные, синхронические и лишенные логики, форми­рующие некое единство связи как свидетельство духовной отсталости при­митивных народов. Уже несколько десятилетий чародеям приписывают способность убивать людей путем внушения, если эти люди сами верят в подобное. С тех пор как существует этнология, внушение считалось той уловкой, при помощи которой необъяснимые феномены были объявлены объяснимыми и подлежащими классификации. Здесь искали опору в убо­гой и отставшей от своего времени научной теории внушения. Исследова­ния гипноза и внушения сегодня, по большей части, включены в более ши­рокую сферу исследования сознания, которая признает, что человеческому духу и мозгу открыта большая сфера влияния, чем это признавалось в тео­риях внушения на рубеже веков, которая в ходу у этнологов и сегодня. В любом случае магия не является ни фантазией, присущей примитивному человеку, ни комплексом метафор или символов, но естественным способом познания многоуровневой структуры сознания в том виде, в каком се­годня современные науки используют его для исследования действитель­ности. Магия стоит не ниже, но по ту сторону современного нам состояния научных исследований. Магия представляет собой состояние, возникаю­щее в процессе познания, которое психологией еще не проработано. Суще­ствующие до сих пор теории, пытающиеся приблизиться к сфере магичес­кого сознания, тем не менее интересны, так как дают нам разъяснения в отношении исторической структуры нашей культуры. Они показывают, как можно спроектировать исторически сформированные идеологии на чуже­родные культуры, для которых первые слишком узки, как новый слой кожи, и как исторически обусловленное сознание вводится в заблуждение подта­сованными фактами, теориями, реалиями, истинами, в которых доминиру­ют тупой колониализм и слепой этноцентризм. История магии поучитель­на как история развития познания человека западного мира, отражающая наше историческое высокомерие.

Когда мы говорим о том, что произведения искусства, прекрасная му­зыка или красоты природы нас «очаровывают», мы не думаем буквально о «чародее», который ассоциируется у нас лишь с негативными эмоциями и который способен вызывать у других людей галлюцинации, пробуждать иллюзии и ложные состояния сознания. Точно так же забыто нами перво­начальное значение новоанглийского слова «witch», «мудрый», Современ­ная история отняла у нас не только способность очаровывать естественными ритмами и чудесами человеческого бытия, но исказила роль «чародея», истинного психотерапевта, святого мага, превратив его в нега­тивную противоположность самому себе. Понятие «чародей», «колдун» из-за негативного отношения в обществе стало восприниматься как нечто примитивное и злое, воплощающее абсурд, стало благодатной почвой для инквизиторских теорий церкви и науки. Несмотря на просветительскую ориентированность современных теорий, они не рискуют выйти из нака­танной колеи исторической дискриминации и когда начинают сами ощу­пью продвигаться, то часто это заканчивается скачком совсем в другую сторону — к романтическому прославлению примитивного естественно­го существования или к наделению проявлений шаманской магии особым символическим смыслом.

В наших западно-европейских сказках, легендах и мифах чародей свя­зан, как правило, с темной стороной магии. И в отторгнутых родовых куль­турах, утративших мудрость традиций и связь с природным космосом, ис­кусство черной магии берет верх, а целители и религиозные лидеры гибнут. Так, например, многие представители гавайской культуры вспоминают еще сегодня об Ана-ана, злом колдуне; коренное население в союзе с этнологами и американскими завоевателями видит в прошлых религиях лишь дурное. Этнологи, собирающие мнения простых людей и получающие подтвер­ждения своим ожиданиям по поводу разложения культуры, радуются той прочности, которой отличается их теоретическое здание. Но ограниченно­сти, которая лежит в основе их воззрений, они не признают. Сначала за­падная культура грубо разрушает местные традиции и низвергает мудрый опыт и самих духовных вождей, чтобы освободить поле деятельности сле­дующим этнологам, которые, утверждая своими действиями духовный им­периализм, уже на бумаге увековечивают идею примитивизма и отсутствия Культуры народа племени. Таким образом, этнологи упустили возможность Изучить принцип действия магии, жизнь чародея и используемые им психофизические приемы, а также возможность, в случае необходимости, использовать их на себе. Поэтому и от них мы получаем изображение других куль­тур, которое столь же незаконченно и искаженно, как и теория ученых. Редко встречается достойное внимания читателя описание черной магии, ее приемов и теоретических принципов. По этой причине мы должны до­вольствоваться теми историями, которые, к сожалению, едва ли приоткры­вают нам доступ к внутренним приемам тренировки психики и трансфор­мации энергетических и психических процессов. Такого рода истории о чудесах, — а именно так они воспринимаются, так как мы не занимаемся изучением стоящих за ними принципов трансперсонального, — заслоняют собой мир истинной магии, возможностей сознания и законы духовного уровня психики.

Наше сознание ориентировано нейтрально, но оно не различает ни доб­ра, ни зла, оно стоит по ту сторону системы человеческих ценностей. Силы, с которыми имеют дело шаманы, нельзя характеризовать ни как белые, ни как черные, ни как позитивные, ни как негативно направленные; они могут быть использованы для воплощения любого человеческого требования. Шаманы могут одним духом исцелить или убить, преследуя то цель возрож­дения к жизни, то умерщвления, когда они совершенно злокозненно отдаются колдовству. Само представление о злом шамане является выражени­ем раздутых страхов и механизмов защиты, выработанных как этнографами, так и членами тех племен, на культуру которых лег отпечаток культуры исследователя.

Наши представления о черных колдунах порождают разные негативные концепции, которые здесь должны быть еще раз в общем виде перечислены.

1. Этнологи, к сожалению, обращались, проводя свои исследования шаманства, часто не к тем информантам, а именно к обычным представите­лям племени, вместо того чтобы обращаться к хранителям святой тради­ции. Поэтому в их распоряжении оказывалось собрание фольклорных ис­торий нешаманов о шаманах, что не имело ничего общего с шаманским универсумом. Они описывали изображение пейзажа, а не сам пейзаж.

2. Возникшая еще во времена средневековья, разогретая институтом инквизиции война с ведьмами, преследование традиционных культов и це­ремоний придало шаманству и чародейству привкус запретного, сатанинс­кого, а со времени научной революции за ними водится дурная слава суеве­рия, которое должно быть обуздано разумом. Церковь уничтожила все трансперсональные идеи западного мира, а наука, ошибочно полагая, что не имеет ничего общего с церковными догмами, продолжает все то же «ин­квизиторское» наступление, руководствуясь здравым смыслом с не мень­шей жесткостью, жестокостью и не менее невежественно. Если церкви ви­делись лишь пустыни, где духовные вожди, крайне продвинутые в своем развитии, встречались с просвещенными проповедниками, то ученый ви­дит лишь черных магов, перед которыми стоят наставники человеческого духа и мастера психологического преодоления самих себя. Охота на ведьм существует и по сей день, лишь укрывшись под покров научности.

3. Чародеи и колдуны действуют в сфере альтернативных состояний со­знания. Они живут, руководствуясь такой концепцией пространства и вре­мени, к которой с недоверием относится наше здравомыслящее сознание. Не является ли наше высокомерие по отношению к магии и защита от нее обыденным сознанием, сном спящей красавицы?

4. Сторонники механистических проектов мира, которые укрепляются в своем мелочном величии, которые не могут абстрагироваться от линейного восприятия времени и которые закрываются в мире с четко обозначенными представлениями о верхе и низе, левой и правой стороне, и которые не при­емлют пространства как продолжения времени, а времени как продолже­ния пространства, — все они никогда не протянут руки чародею, даже ради того, чтобы подвести его к позорному столбу.

5. Этнолог потерял контакт с современной наукой, но все еще цепляет­ся за картину мира, созданную на рубеже веков. Научные теории его обще­ства перегнали его. Вместе с классическими этнологиями Тейлора и Фрауера он погружен в сон в материальном мире, сложенном из кубиков и получает чистое удовлетворение от классической механической физики. Его трагическая несостоятельность состоит в следующем: он пережил сам себя и оказался заключенным в трехмерном кубе, над которым сочувственно подсмеивается физик, как над ископаемым современной науки.

Состязания шаманов — духовные дуэли

Сверхъестественное, метафизическое и трансперсональное борются за существование в спорах и состязаниях, точно так же, как и обыденное. Как в повседневной жизни любой учебный процесс сопровождается экза­менами, так и в традиции постижения мастерства магии устраивать испы­тательные состязания. Экзамен, состязание, публичная демонстрация до­стигнутых успехов не только завершают процесс обучения шамана, но и являются его обязательной составной частью. Опытные шаманы проверя­ют степень продвинутости своих учеников, и, как в любом учебном про­цессе, есть такие, кто добивается лучших успехов, весьма посредствен­ных или вообще не выдерживает экзамена. Шаманы нуждаются для самих себя в подтверждении собственной силы, для чего они перепроверяют свои возможности и подвергают себя испытаниям, чтобы сравниться с други­ми. Имманентная дуэль любого шаманского состязания — часть тради­ции, связанной с магией. Состязание — это составная часть обучения шамана, поэтому принадлежит к тем социальным обязанностям, выпол­нение которых необходимо. Каждый шаман должен быть готов в любой момент помериться силами с противником, так как опасность, являясь из других миров в облике духов, полиморфных сущностей или враждебно настроенных земных шаманов, многолика и непредсказуема. Способность подвергать длительному наблюдению самого себя, свою семью, все племя делают шамана властителем жизни и смерти, хранителем нашего средне­го измерения, которое парит между сферами двух миров, высшего и низ­шего, в подвижном равновесии. Ясно, что элемент состязательности в культуре шаманства является выражением особых жизненных условий родового общества, окруженного враждебными культурами, когда его выживание еще долго будет находиться в зависимости от охотничьей уда­чи и от экологических и климатических условий.

Состязания шаманов принимают различные формы, которые мы, изу­чившие законы транспсихического еще весьма слабо, с трудом можем вос­принимать. Кроме того, адекватно воспринимать трансперсональное меша­ет нам незнакомая символика и метафоры их культуры. Например, йекамус йаманов Огненной Земли обладает способностью раздуваться до размеров горного хребта, когда хочет заслонить своих пациентов от нападений враж­дебных шаманов. Он протискивается, как защитная стена, между исцеляе­мым и злокозненной силой. Если враждебно настроенный чародей сильнее, тo он отодвигает эту “духовную гору” в сторону; если это ему не удается, он должен отступить (Gusinde, 1931, bd. 2). Как нам следует понимать эту символическую картину? Свойственная всем культурам тяга к мифологи­зации и мистификации трансперсональных явлений часто мешает непос­редственному описанию духовных дуэлей шаманов. Если речь идет о состя­заниях, происходивших уже давно, то они приобретают характер легенд и образцовых примеров, с нашей точки зрения почти сказочных, возникнове­ние которых мы приписываем свободной фантазии. Состязания шаманов с их паранормальной техникой боя не входят в разряд сказочных, но являют­ся живой полноценной реальностью. Так как о тех трансперсональных тех­никах и ритуалах, которые необходимы для защиты и нападения, знают лишь посвященные, а члены рода больше склонны к слишком буквальному и час­то механическому изложению происходящего, отложившегося в их воспри­ятии (этнографы заимствовали этот отчужденный способ изображения и поэтому представили все процессы символическими или порожденными силой воображения), то понятно, что сегодня мы все еще стоим перед сте­ной молчания и незнания.

Хотя смерть у вуду удостоена, как явление, до некоторой степени науч­ного признания, она находит объяснение в конечном счете в теории внуше­ния (Long, Winkelman, 1983).

Многие случаи смерти, происходящие во время состязаний шаманов/ объясняются предположительно влиянием гипноза или самовнушения, но это объяснение не всегда подходит; ведь только на основании того, что в нашей науке теория внушения достаточно популярна, мы не можем утвер­ждать, что все происходящее во время состязаний шаманов, проводимых тысячелетиями, следует объяснять лишь этой теорией. Ни современные гипотезы, ни исследования трансперсонального не объясняют всего в уни­версуме шаманства и в структуре измененных состояний сознания и поэтому, опираясь на них, нельзя делать достаточных научных выводов. Как ре­альны и очевидны методы посвящения в шаманы и следующая затем перестройка сознания, столь же возможной оказывается в измененном со­стоянии сознания такой способ коммуникации, который до сих пор мы ос­тавляли без внимания, как не соответствующий нашей причинно-следствен­ной картине мира. Состязания между шаманами происходят в духовной сфере, причем мы можем выделить среди них три типа. Во-первых, эти со­стязания могут развертываться в одном из альтернативных состояний со­знания, которое может оказывать психическое воздействие даже на расстоянии. Внутренний механизм такого процесса нам до сих пор незнаком, — наверняка здесь возникают парапсихические феномены. Во-вторых, шаман может отрывать свое сознание от тела и совершать нападение на врага, ис­пользуя свое духовное тело, — здесь идет речь о разновидности внетелесного переживания. В подобных случаях шаман закрывает своему против­нику путь возврата к телу и «умерщвляет» его с помощью находчивого приема, отчего тот не выходит из своего внетелесного состояния и умира­ет. В-третьих, шаман может высылать своих духов-союзников, которые вы­полняют его задания, и в этом случае ему самому не обязательно быть в альтернативном состоянии сознания.

Значительная часть шаманского универсума остается закрытой для нас, включая трансперсональную науку. Для нас не представляет особой разни­цы толковать символически или культурологически все непонятное, при­чудливое и абсурдное и это является ошибкой, которую допускали все су­ществовавшие до сих пор теории религии.

Исследователь эскимосской культуры Петер Фрейхен (1961, 165) стал свидетелем спонтанно вспыхнувшего сражения. Из-за сильного бурана он со своими спутниками был вынужден искать у Репалс-бей палатку и найдя ее, обнаружил, что ее обитатели ему знакомы. Совершенно неожиданно дело дошло до жестокого столкновения присутствующего здесь шамана Анакака с враждебно настроенным шаманом из племени нетшилик, закоренелым по­хитителем душ. Ситуация развивалась следующим образом: маленький маль­чик, который хотел вынести воду на улицу, вернулся встревоженный и пере­пуганный: он увидел что-то странное — существо, похожее на разновидность белой совы, но крупнее и со взглядом, внушающим страх. Все остолбенели, распространилась паника, и Анакак стал готовиться к бою. Верхнюю часть туловища он обвязал веревкой от гарпуна, волосы скрутил в узел, высоко засучил рукава, сжал в зубах кусок кожи и стал бормотать странные слова. Постепенно его охватила бешеная ярость, он с воем выскочил из палатки и вступил в бой, в котором, судя по звукам, участвовало несколько разных сил. Находящиеся в палатке люди могли слышать страшные голоса: двое, должно быть, схватили друг друга за горло. Фрейхен хотел выйти, но его вернули назад, и когда он с любопытством глядел сквозь щель в палатке наружу, его с трудом оттащили, объяснив, что уже кто-то, кто видел духов обнаженными до мягкой плоти, потерял зрение. Шум боя между тем стих. Вскоре с берега послышались приближающиеся энергичные шаги, и двое мужчин встали в дверях, чтобы оказать сопротивление Анакаку, когда тот войдет. Когда он прыгнул в палатку, женщины и дети закричали, и только с помощью Фрейхена мужчинам удалось сдержать и успокоить одержимого. Они оттащили его в угол и накрыли. Затем к нему стали приближаться с вопросами, и как все­гда в таком состоянии, ангакок отвечал только «да» или «нет». Его руки были окровавлены, изо рта также струилась кровь. Враждебно настроенный ша­ман, как стало известно, прилетел по воздуху, чтобы проглотить маленького мальчика. Некоторое время назад он уже убил двух маленьких девочек. Те­перь он был раз и навсегда побежден, заключен в ледяную расщелину и нико­му не мог причинить больше зла.

Эскимос Замик рассказал Кнуду Расмуссену историю своего деда Титкатзака, который частенько покидал свое тело и летал по воздуху. Однаж­ды во время одного такого полета он встретился с другим великим шаманом племени уткухикьялик, Мураоком, который как раз совершал путешествие по небу. Мураок распластал свои крылья и заскользил вниз, как птица; он приблизился к Титкатзаку так близко, что они столкнулись. Дед Замика свалился вниз и жестко приземлился на лед. Обеспокоенный, Мураок сле­тел к нему вниз, призвал своего духа-союзника и исцелил друга. Едва силы Титкатзака были восстановлены, он поднялся и так сильно толкнул Мураока, что тот, в свою очередь, упал вниз. Он колебался, помочь ли упавшему, но так как они были хорошими друзьями и Мураок ему часто помогал, Тит-катзак исцелил его (1931, vol. 8, 299).

Один Единственный, шаман из племени тсинсьян с северо-западного побе­режья Канады, приобретший свои необычные способности в одной из пещер, добился такой славы и такого успеха, что другие шаманы, как это часто бывает в родовых обществах, сговорились убрать его с дороги. Они хотели поставить ему ловушку и послали к нему нескольких человек. Когда те причалили на ка­ноэ к его деревне, они сказали: «О великий халааит, наш господин послал за тобой, чтобы просить тебя помочь его сыну, который тяжело болен и лежит при смерти. Другие халааиты ничего не могут сделать для него. И вот он про­сит тебя о помощи». Но пока они так говорили, дух-союзник Одного Единствен­ного прошептал ему на ухо: «Эти люди лгут. Сын их вождя здоров и лишь при­творяется больным, а они хотят тебя убить». Несмотря на это, Один Единственный решил отправиться с посланными за ним. В сопровождении нескольких своих людей он сел в каноэ, и они поплыли к деревне врагов, где лежал якобы больной сын вождя. Единственный сразу же распознал, что его обманывают и сказал, обращаясь к больному: «Я пришел напрасно. Ты слиш­ком болен. Ты никогда больше не поправишься, так как скоро умрешь». И тогда молодой человек почувствовал в самом деле большую слабость и испугался. «Дайте мне воды! Мне нужно свежей воды! Я очень хочу пить!» — сказал Един­ственный. Когда ему принесли воду, его дух-союзник вновь предупредил его: «Не пей отсюда, это моча, смешанная с опасным ядом». Тогда Единственный Перешел в наступление и протянул питье мнимому больному. Тот энергично защищался и не хотел брать питье. Но Единственный настоял на том, чтобы тот выпил, и выпив, сын вождя умер. Победителем Единственный вернулся к своему каноэ и покинул вражескую деревню (Barbeau, 1958, 76).

Враждебность, зависть и ненависть других шаманов по отношению к знаменитому Единственному были столь велики, что те постоянно посягали на его жизнь. Когда Единственный однажды был позван к больному шаману, оказалось, что тот был заколдован враждебно настроенным халааитом. Это все было заранее подстроено и организовано вудахалааитами, племенем кан­нибалов, чтобы выманить Единственного из его деревни и убить. Они заду­мали расставить ловушки на пути, который вел к больному, например, неви­димую магическую сеть, в которой Единственный должен был запутаться, и такую же невидимую яму, в которую тот должен был упасть. Так как эти ло­вушки не могли быть осознаны обычным человеком, они не могли причинить ему вреда; они могли повредить только шаману. Их план не удался. После победы Единственного над своими противниками те взбесились еще больше и готовы были сделать все, чтобы только убрать его с дороги. Они пригласили его на большой праздник и протянули ему человеческое мясо, которое было отравлено. Но халааит, которому он спас жизнь, предупредил его об опасно­сти. Единственный прорезал дырку в своем желудке, и мясо вышло наружу. Его дух-союзник положил его в пищу враждебных халааитов, которые вско­ре лежали в предсмертной агонии и все умерли. Так Единственный преодо­лел всех своих врагов (Barbeau, 1958, 76).

Племя пайе из Тюкано в Южной Америке проводило свои военные пе­рестрелки под воздействием наркотиков. В то время, как тела обоих парт­неров лежали дома в состоянии глубокого транса, они встречались в небе, в земных недрах, в воде или на горе и молниями стреляли друг в друга; они превращались в змей и ягуаров и воздвигали вокруг сердца противника ка­менный вал, отчего его мир начинал сужаться. Для самозащиты атакован­ный может превратиться в муху, но если его универсум сократился до раз­меров апельсина, он не может больше надеяться на спасение (Reichel-Dolmatoff, 1975, 100).

Для лапландцев преисподняя является местом средоточения опаснос­ти. Не только живущие там сущности обладают способностью вредить ша­ману, но шаманы других племен своими враждебными действиями могут сделать так, что он навсегда останется в преисподней. Многих шаманов, как видно, постигает такая участь. Как и шаманы якутов, инсценирующие ежегодно бои духов животных, сражаются между собой лапландские ша­маны, садясь друг против друга и направляя на противника своих духов-союзников в образе духовных птиц или оленей. Дух-союзник скандинавс­ких лапландцев зовется Зуейе, то есть «песнь», и существуют тени-рыбы, тени-олени и тени-змеи, которые сопровождают своих шаманов во время их путешествий в преисподнюю, чтобы они могли забрать домой умершие или похищенные души. Если во время схватки такое животное-тень будет ранено, то же происходит и с владельцем животного, а если этот зверь будет убит, то и шаман умирает (Hoimberg, 1964, 284, 293). Примером может служить бой между двумя лапландскими шаманами. Во время одного боль­шого праздника хозяйка внезапно умерла. Присутствующий при этом ша­ман тут же отправился следом за душой. Он гнался за ней в сопровождении кита и оленя, который тащил сани и взял в придачу гребную лодку. После долгой погони он свалился, как подкошенный, — на губах у него была пена, лиио почернело, тело на животе раздвинулось, словно от надреза, и он умер. Тогда вмешался другой шаман, которому хотелось узнать причину гибели первого. Ему удалось оживить хозяйку и понять, почему погиб его предше­ственник. Тот плыл в облике кита по морю, тут его подкарауливал враждеб­ный шаман с заостренным колом в руках, которым он вспорол первому ша­ману живот, что в сфере материально зримого выглядело как взрезанный живот (Hoimberg, 1964, 294).

О другом столкновении с крайне трагическим исходом повествует Эд­вард С. Куртис (Edward S. Curtis, 1907, 58). Состоялся бой между индейца­ми Дитя Лекаря и Волосы Колтуном. Когда они курили, Дитя Лекаря спро­сил: «Ты силен?» И тогда Волосы Колтуном заверил его: «Я обладаю огромной силой». Дитя Лекаря сказал: «Тебе приходилось видеть соломин­ку, дрожащую весной во время разлива? Мое снадобье сделает тебя ей по­добным!» Волосы Колтуном отвечал : «Мое снадобье поразит тебя слепо­той, так что остаток жизни ты будешь бродить во тьме!» После этого каждый в своей палатке приготовил снадобье. Уже вскоре Волосы Колтуном начал так дрожать, что с трудом мог держать в руках миску с водой, но не пролил из нее. Дитя Лекаря с этого же дня навсегда потерял зрение. Когда Волосы Колтуном уже не мог больше переносить свое состояние, он сказал своему племяннику: «Хорошо ли это, сын мой? Я не смогу никогда больше жить так, как прежде; я все время буду дрожать, как теперь. Надень на меня бое­вое снаряжение, обмажь меня моим снадобьем и затем убей». Он долго уго­варивал племянника, пока тот не согласился: «Хорошо! Я убью тебя». Он одел дрожащего человека, обмазал его и сказал: «Отец, посмотри на меня. Видишь мой указательный палец? Ты должен взять его с собой». После это­го он отрубил свой палец, приложил винтовку к груди своего дяди и спус­тил курок. Большинство шаманских боев проходят между их душами, но возможно превращение в материальные формы — в животных, в птиц, в облака или в других людей. Так как жизнь родового общества и народов, Живущих охотой, тесно связана с миром животных, естественно, что шаманы принимают в своих сраженьях обличье животного. В одном из расска­зов чукчей говорится о подобном превращении в животного. Один шаман спросил другого, в кого тот превратится. «В сокола, — был ответ. — А ты?» На это другой отвечал: «В большую птицу-ныряльщика!» Оба приняли об­лик этих птиц, и бой начался (Bogoras, Шаманы манчжурских тунгусов, как сообщает Широкогоров (1935,371), беспрерывно пребывают в состоянии войны не только внутри племени, но и с шаманами различных других племен. Особенно воинственные шаманы назы­ваются «булантка»; они могут стать особенно опасными для другого шамана, так как подстерегают его, когда его душа спускается в преисподнюю, и пыта­ются ее там поймать. Способность превращаться в животное — в птицу или насекомое — они используют, чтобы наблюдать за своими жертвами. И пре­бывая в нематериальном облике, они используют во время охоты на зверей и людей лук со стрелами. Их жертвы умирают в течение нескольких дней пос­ле выстрела стрелой из лука. Широкогоров рассказывает о перестрелке двух шаманов, закончившейся для обоих сравнительно благополучно. Как-то но­чью один шаман охотился на соляном болоте и увидел сверкавший огонь, который медленно спускался. Он вытащил нож и отправился назад к дому. Дома он рассказал, что ему пришлось пережить. Он рассказал, что пришел Заниуни, другой шаман. Он призвал всех сохранять спокойствие и лег спать. Находясь в состоянии сна, он стал искать нападавшего и нашел того сидя­щим перед палаткой в своем лагере. Он обругал его, назвал его опасным че­ловеком, который бродит по ночам в обличье огня. Пристыженный, Заниуни во всем сознался и обещал этого никогда не делать.

Лапландцы напускают своих животных-духов друг на друга в бою. Если их животное-дух, которое может являться духом-союзником или просто их собственной душой, оказывается побежденным, то они бывают совершен­но изнуренными в своей физической ипостаси; если же умерщвляется их второе Эго, то они вскоре умирают (Harva, 1938, 479). В историях из жизни финского племени лаппмарк рассказывается, как проводят магические бои ноаидиты, шаманы. Они, например, похищают стада оленей своего против­ника и угоняют их на собственные пастбища.

Во многих историях рассказывается о несчастливом исходе состязания и о смерти шамана. Одна особенно трагическая легенда повествует о двух ша­манах племени юкагиерен, состязавшихся в двух различных бытийных плос­костях. Они напускали друг на друга своих духов-союзников, то есть покида­ли свои тела и посылали в бой свои души. Рассказывают, что шаманы в этом столкновении обстреливают друг друга, совершают «n'eayi'num», или съеда­ют друг друга, то есть делают «n'eleu'nununi». Один из шаманов сказал свое­му другу: “Давай попытаемся прокопать себе путь сквозь скалу. Посмотрим, кто скорее это сделает”. Каждый из них отправил свою собаку-духа, чтобы тот сделал эту работу. У одного был дух собаки мужского рода, у другого -женского. Оба прокапывали себе путь сквозь скалу бок о бок до тех пор, пока собака мужского рода не достигла середины горы и не пошла дальше — дру­гой проиграл. И тогда побежденный шаман предложил состязаться в полете. Они надели свои пальто и превратившись в аистов, полетели в сторону от этого места. Когда они летели над берегом, то увидели внизу дом; они сколь­знули вниз и встретили в этом доме жену владыки океана, Ко'бун По'гил. Женщина встретила их приветливо, угостила, и когда пришло время сна, то шаман, которому принадлежал дух собаки женского рода, лег так, как это принято у юкагирен, а именно к детям, в одном из углов палатки, в то время как второй лег вместе с женой владыки океана. «Тебе лучше лечь с детьми в углу палатки, — сказала она ему. — Я ведь замужем, а мой муж такого не любит». Но он пренебрег этим предостережением. На другое утро его спут­ник обнаружил его мертвым. Его убил владыка океана. Но и спасшегося бег­ством шамана вскоре также постигло несчастье. Он повстречал безголового одноглазого человека, рот которого находился подмышкой. С ним он провел следующую ночь; а наутро, когда одноглазый еще спал, он забрал его желез­ные сапоги, надел их и поднялся в небо. Вскоре он услышал просьбы и моль­бы одноглазого, чтобы тот скинул вниз сапоги. Но шаман был неумолим, и тогда одноглазый бросил вдогонку шаману перчатку, которая вырвала клок из одежды шамана, тут же упавший вниз. Безголовый проглотил лоскут, а летевший шаман, увидев это, стал просить одноглазого вернуть ему кусок одежды, уверяя, что отдаст за это сапоги. “Теперь уже слишком поздно, мы уже достаточно причинили друг другу вреда”, — возразил безголовый. Ша­ман же отвечал: «Хорошо, тогда ты никогда не покинешь это место; ты ум­решь здесь!» Безголовый сам был шаманом, и, когда летящий шаман вернул­ся домой, он сказал своей семье, которая радовалась его возвращению: «Не радуйтесь, я долго теперь не проживу». И как он и предвидел, он скончался на следующее утро (Jocheison, 1924, vol. IX, 213).

Многие истории о жизни шаманов заканчиваются тем, что оба против­ника умирают. Так произошло, например, с двумя шаманами из племени йамана, двумя братьями, ставшими врагами. Население деревни расколо­лось во враждебном противостоянии, так как каждый принял сторону того шамана, которому симпатизировал. Пришло время, когда оба захотели померяться друг с другом силами. Один из них в своем сновидении покинул хижину, сел в каноэ и поплыл к середине канала, где встретился с враждеб­но настроенным братом, который приближался со стороны противополож­ного берега. Каждому виделось, что он бросает заостренный йекус, наконечник стрелы, в сердце другого. Затем оба приплыли назад и продолжали спать в своих хижинах. На следующее утро они почувствовали себя плохо, кровь стала литься у них изо рта и носа, и через некоторое время они умер­ли (Gusinde, 1931,bd.2, 1392).

Так как шаман обладает средствами, которые намного превосходят по силе всякое материальное оружие, то вполне естественно, что традицион­но ориентированные культуры предъявляют ему претензии по поводу их использования, особенно в период войн.

У эвенков шаман окружает место обитания своего рода духовным забо­ром, состоящим из его духов-защитников: духи птиц защищают воздушное пространство, духи рыб — воды, духи животных — тайгу. Если шаман хочет причинить вред другому роду, то посылает духа болезни к устью реки своего племени, к месту, где вода стекает в преисподнюю и где встречаются реи всех племен. Оттуда дух болезни отправляется вверх по реке враждебного племе­ни и распространяет там болезнь, смерть и инфекционные заболевания жи­вотных. Но прежде ему надо преодолеть нематериальный заслон племени. И, конечно, чужие шаманы всегда начеку, проверяют бдительность своих духов и в любое время готовы к нападению (Friedrich, 1955, 50).

Племя хунца в северной части Пакистана также использует своих да-ийал, Шаманов, при решении военных спорных вопросов. Известен был Али Бег, даийал из Затпура, который жил примерно 100 лет назад и сыграл важ­ную роль в войне против племени ладак, так как помог своему народу одер­жать победу. Когда два враждующих войска стояли друг против друга и ла­даки выпустили против племени хунца 18 пар собак, из рядов бойцов выступил Али Бег и прошептал что-то на ухо первому животному, после чего за ним последовала вся стая, подобно послушным домашним собач­кам. Ладаки прибегли к весьма остроумной военной хитрости: они выслали чародея, который мог летать, и тогда Али Бег поднялся в небо, схватил вра­жеского чародея за ногу, и тот должен был покориться. Чтобы произвести еще большее впечатление на врага и сломить его сопротивление, Али Бег взял в рот на глазах у воинов противника кусок раскаленного железа. И тогда хунца заставили ладаков поверить, что у них больше могучих воинов и чародеев. Али Бег был еще одним из слабейших. Так удалось победить войско противника (Friedl, 1965, 55).

Во время религиозных праздников и торжеств или во время церемоний инициации состязания шаманов проводятся для поднятия настроения и для развлечения собравшихся. Бой в этом случае редко кончается смертью, чаще болезнью или беспамятством побежденного. Победитель такого боя у севе-ро-американских индейцев должен вылечить своего противника. Состяза­ния шаманов проводятся не только публично, но и в закрытых обществах целителей и тайных эзотерических организациях, как это происходит, на­пример, у индейцев племени пуэбло.

У индейцев племени васхо шаманы организуют состязания; чтобы вы­яснить, кто же обладает большей силой. Одна из форм состязания состоит в том, чтобы вырвать одним лишь жестом воткнутые в землю и поставлен­ные в линию колья. В качестве победителя чествуется тот, кто на расстоя­нии или путем психокинеза сможет сшибить больше кольев. Еще одной формой демонстрации силы является предложение трубки, в нынешнее вре­мя — сигареты, «нагруженной» энергией другого состязающегося. Тот, кто раскуривает, потеряв сознание, падает на пол. В этом случае шаман не «вы­сылает» свою силу, но переносит ее на какой-то предмет и тем самым пора­жает того, кто этого предмета касается.

У индейцев племени сакота есть шаман по имени Лось-сновидец, Геха-ка гага, обладающий властью над женщинами, оберегающий себя и других мужчин от их уловок и помогающий мужчинам завоевать избранницу. Во время больших праздников он переодевается лосем, а его помощники — оленями, и в таком образе они разыгрывают жизнеподобное представле­ние: они совершенно перенимают повадки животных, пасутся, идут к водо­пою, где их застигает охотник, которого играет другой целитель. Лось-сно­видец очерчивает вокруг себя и своих спутников магический круг, делая всех неуязвимыми. Вскоре между обоими целителями разгорается бой, ко­торый быстро принимает серьезный оборот. Они пытаются поразить друг друга магическим оружием. Тот, кого ранят, должен быть исцелен другим. При этом и раны, и само целение должны быть уже совершенно реальными, а не театрализованно разыгранными (Standing Bear, 1978, 217).

О другого рода состязании между шаманами племени кро сообщает Ро­берт Лови. Один целитель заявил, что он может одним движением руки пова­лить на землю всех своих противников из другой группы. Пока он танцевал, его соперники пели песнопение-оберег, но как только он сделал жест рукой, словно желая оттеснить их в сторону, они повалились в этом направлении. Тогда один из членов другой группы поднялся, обежал несколько раз.вокруг огня, закричал по-совиному и внезапно исчез. Вскоре его нашли сидящим на верхушке одной из палаток, не понимающего, как он мог туда попасть.

Известный целитель Тененеск из племени зелкнам показал этнологу Мартину Гузинде следующий трюк: он положил три камня величиной с виш­невую косточку к себе на ладонь, уставился на них, сконцентрировал всю свою силу и, когда подул, камни исчезли. Подобными же способностями обладала одна целительница. Она совсем раздевалась, клала различные предметы себе на руку — маленькие грибы, панцири улиток, камни и па­лочки и до тех пор сосредотачивала на них свою энергию, пока эти вещи разом не рассеивались в воздухе, а затем она материализовывала их вновь.

Другая форма состязания между целителями, заканчивающаяся часто смертельным исходом, демонстрирует следующее испытание силы. Йекамус бросает йекус в своего противника. Если тот не поймает брошенное тело и оно попадает в него, он мучается и затем умирает. Если йекус ловят или он не долетает, то он признается более слабым.

Когда мы видим, какими силами располагают целители йамана и селкнам, возникает вопрос, почему эта способность убивать на расстоянии ни­когда не использовалась ими против завоевателей-европейцев? В таких попытках не было недостатка, но они остались безуспешными.

Если сталкиваются две культуры, наделенные магическим сознанием, то дело доходит до жестоких схваток между магами и мудрецами. Шаманы доминирую­щей культуры часто обнаруживают большую силу воздействия. Как, например, в случае Падма Замбхавас, который распространил в Тибете буддизм и победил в духовных состязаниях магов местной религии Бен. Подобным же образом свя­той Патрик одерживает победу в Ирландии, где ему противостояли друиды и где он тем самым заложил основу для распространения христианства.

Нам известны лишь некоторые примеры нападений шаманов на белых завоевателей. Хотя и существуют отдельные анекдотические эпизодичес­кие свидетельства пострадавших от магии, но чаще всего шаманы воздер­живаются от подобного воздействия. Например, индейцев племени цуни удерживает от применения против белых черной магии тот скепсис, с кото­рым те к ней относятся (Kalweit, 1983).

Лайл Уотсон (1976) описывает в литературной форме историю Тиа, индонезийской девушки, которая еще в юные годы развила совершенно спон­танно парапсихические способности, противостоявшие господствующей исламской доктрине. История Тиа представляет собой спор между древней анимистической религией и суровостью современного магометанского за­кона. Тиа обладала способностью целить людей паранормальным способом. Однажды она воскресила из мертвых одного утопленника и подожгла, вос­пользовавшись своей духовной силой, мечеть острова. Это было уже слиш­ком, и девушка понесла суровое наказание.

В кельтских и германских легендах тоже встречаются подобные приме­ры. Известен трагический конец волшебника Мерлина, учителя короля Артура. В лесу Мерлин встретился с прекрасной женщиной Ниниан. Он подпал под влияние ее магической силы и позволил ей уговорить себя обу­чить ее своему искусству волшебства. Всякий раз, когда они встречались, она просила его открывать ей все больше тайн. Он так и поступал до тех пор, пока она не сказала ему однажды: “Научи меня тому, чтобы я смогла сковать человека без цепей, исключительно с помощью волшебства”. Мер­лин вздохнул, предчувствуя свою участь, но показал ей и это, последнее свое умение. Когда Мерлин заснул однажды в ее замке, — а к этому време­ни они уже были неразлучны, и он покинул рыцарей круглого стола, чтобы уж больше к ним не возвращаться, — она применила против него свое вол­шебство. Когда он пробудился, он увидел, что находится в невероятно вы­сокой башне и лежит на прекрасной постели. И тогда он закричал: «Ты об­манула меня, если ты не останешься со мной навсегда, то никто не сможет вызволить меня из этой башни». Она часто навещала его и рада была бы дать ему свободу, но волшебство оказалось слишком сильным, и она не смог­ла его разрушить. Сила эльфов, любовь и дурман, эти древние кельтские мотивы, вновь одержали победу (Monmouth, 1978).

Тени всего сущего

Мир физики представляется зрителю игрой теней­ в пьесе повседневного. Тень моего локтя покоится на тени стола, а тень чернил течет по тени бумаги... Открытие для себя того, что физические науки имеют дело с миром теней, принадлежит к одному из величайших достижений последнего времени.

Сэр Артур Эддингтон, Лауреат Нобелевской премии в области физики

13. Высшее благословение приходит к нам, когда мы на пути к безумию

“Ах, с этим ничего не поделаешь,— сказала кошка, — здесь все сошли с ума. Я сошла с ума, ты сошла с ума”.

«Откуда же ты знаешь, что я сошла с ума?» — спросила Алиса.

«Ты должна быть такой, — сказала кошка, — иначе бы ты здесъ не была».

Льюис Кэррол. «Алиса в стране чудес»

Высшее благословение приходит к нам, когда мы на пути к безумию.

Сократ

Спиритуалистические и магические воззрения традиционных обществ с давних пор вызывают протест рационального западного духа и порожда­ют резкие, даже агрессивные научные памфлеты. Одну из таких «славных» попыток толкования следовало бы здесь привести: шаман в понимании за­падного психоаналитика. Психоз, шизофрения и эпилепсия кажутся незна­комому с измененными состояниями сознания человеку как нельзя более точными определениями неизвестных психических явлений, — неизвест­ных, так как вряд ли хоть один из шаманов был другом кого-то из психиат­ров или психологов, вряд ли хотя бы одному из них они пожали руку...

Венгерский исследователь Сибири Вильмос Диожеги описывает шама­нов как слабонервных, невротичных и душевнобольных; их часто мучают галлюцинации, они часто болеют психически и душевно, страдают от го­ловных болей и происходят из пораженных нервными заболеваниями се­мей, в которых было много душевнобольных. По его утверждению, многие шаманы, жившие прежде, сторонились людей, страдали от психических нарушений и причислялись поэтому к ненормальным. Однако он утверждает и то, что, по его мнению, шаманы стоят значительно выше средней человеческой нормы. Восприимчивость их нервной системы и их психическая организация чрезвычайно развиты (1968, 314).

Характерным проявлением любой науки является ее зажатость б про­крустовом ложе исторического мнения. Наложение представлений запад­ной психиатрии на явления других культур — также проявление этой огра­ниченности. Прародители современной психиатрии Крепелин и Блейлер создали жесткую систему понятий для психиатрического дискурса. Их оп­ределения создали этнографам основу для описания явлений всех чуже­родных культур, которые вмещались в рамки западного рационализма, кон­троля надЭго, антиэмоциональности и протестантской этики. Осваивание этнологами категорий психопатологии остается и сегодня средством вытес­нения не свойственного западному сознанию мироощущения.

Шаманы с их опытом столь необычных переживаний всегда притягива­ли к себе интересующихся психиатрическими явлениями. Так, например, для Богораза сибирские шаманы чукчей истеричны и напоминают своими изощренными обманными уловками душевнобольного; кроме того, они до крайности возбудимы и полубезумны. Многие (однако не все) тунгусские шаманы кажутся Широкогорову безумными, а Крадер уверяет, что шаманы бурятов страдают от нервных расстройств. По Вилькину, истоки индоне­зийского шаманства следует искать в душевной болезни. Лоэб представля­ет шаманов племени ньюи эпилептиками и страдающими нервными рас­стройствами. Поль Раден (Paul Radin) сравнивает эпилептика и истерика, с одной стороны, и шамана, с другой. Для Жоржа Деверу шаман также не­вротик и психотик. Деверу замечает, что в обществе безумных безумец счи­тается нормальным и наоборот. В соответствии с этим следовало бы утвер­ждать, что шаман воспринимался бы как здоровый лишь в таком обществе, где отсутствуют законы. Однако удивительно, что в другом месте, он опи­сывает шаманов индейского племени Мохаве как совершенно нормальных людей, а для психиатра Зильвермана шаман однозначно является шизофреником, который адаптировался в обществе и принят им.

Особенно сибирские шаманы характеризуются как шизофреники. Это происходит потому, что они наблюдались исследователями как раз в то вре­мя, когда в психологии существовало весьма приблизительное понимание патологии. Кроме того, исходили из предположения, что шаманы с такими необычными психиатрическими признаками существуют только в Сибири, поэтому индейского знахаря считали отличающимся от сибирского шамана или африканского целителя. Эта путаница легко устранялась, когда ста­новилось ясным, что этнографы отождествляют понятие с той реальной действительностью, которая за ним стоит. Различие определении наводит их на мысль о различии самих принципов, лежащих в основе. Сегодня мы знаем, что независимо от того, как мы назовем этих мастеров внутреннего пути познания мира, они пользуются у всех народов и во всех странах оди­наковыми средствами, владеют равными возможностями. Но продолжим: к сожалению, с шаманством связываются и другие представления. Это сла­боумие, врожденная психопатия, экологическая депривация (в результате долгих периодов арктического мрака и однообразия полярных ночей, что провоцирует развитие истерии), идиотизм, безумие...

Почти весь пандемониум психиатрии был «выпущен» против шамана. Шаман мог в результате гротескного допущения быть объявлен одновременно невротиком, эпилептиком и психотиком. С точки зрения империалистического миссионерского христианства шаманы находятся на одном уровне с приверженцами дьявола. Они порождение сатаны. И здесь мы оказываемся в ситуации, близкой охоте на ведьм, то есть занимаемся вытравлением своей же европейской культуры шаманства. Наука сменила религию в деле охоты на ведьм, проведя в жизнь ее научную форму. Роль инквизиторов стали играть психиатрия и психология. Возник новый набор понятий, послуживший западным колонизаторам и завоевателям интеллек­туальным оправданием всех совершенных преступлений и несправедливо­стей. Я хочу в связи с этим процитировать высказывание Б. Лаубшера, как весьма характерное для многих замечаний подобного рода: «Чародей в зна­чительной степени подпадает под классификацию тех отклоняющихся от, нормы характеров, которые определяются нашей культурой, как психопаты. Они обнаруживают в своей жизни все признаки отличающегося от нормы поведения, и вполне допустимо, что многие психотические личности, пребывая в фазе отдыха или стабилизировавшись, не смогут прийти в нормальное состояние» (1937, 227). То же самое имеет в виду Рут Бенедикт, называя шамана «сверхнормальной» личностью, «отклонившейся от нор­мы в результате своего призвания». Коль скоро шаман, полагает она, явля­ется (для нас) отклонением от нормы, приспособившейся к своему обще­ству, то, стало быть, само это общество есть отклонение от нормы. Основная направленность этой, достойной памфлета науки, очевидна: «Мы хорошие, торжествуем над плохим, каковым являются все остальные». И это этноло­гия? Еще яснее выражается Деверу: «Примитивная религия и отсталые районы с примитивной культурой» в целом являются «организованными зонами шизофрении». Понимать традиционные общества как гигантские госпитали для безумных — такова героика движения мысли...

Шаманы и психотики и в самом деле чем-то похожи. Мирча Элиаде ви­дит в психотике мистика-подражателя, чье переживание деформировано ненасыщенно и который при беглом взгляде на себя обнаруживает целый спектр признаков мистического и религиозного опыта. Душевнобольной представлен здесь мистиком-неудачником. Подобных же взглядов придерживается и Эрих Нейман (1978, 128), различающий мистику низкого и вы­сокого. Первое имеет в своей основе сильное «Я», обустроенное в этом мире, второе предполагает фрагментарно, хаотически организованное «Я», над ко­торым одерживает верх трансперсональный опыт во всей своей полноте и которое, тем самым, размывается до неузнаваемости.

Великий исследователь человеческого сознания Уильям Джеймс ска­зал: «Классическая мистика и «низкая» мистика возникают в одной и той же плоскости, в той могучей сублиминальной или трансмаргинальной им­перии, значение которой наука только начинает осознавать и о которой мы, однако, очень мало знаем. Это царство владеет всеми формами бытия, «ан­гел и змея» лежат там бок о бок» (1961, 326).

Но это соединение высокого и низкого, сколь бы дифференцирован­ным оно ни казалось поначалу, в дальнейшем ничего нам не дает. Мы нуж­даемся в более всеобъемлющей модели, которая воссоздавала бы весь спектр сознания. Принцип, прослеживающийся на всех уровнях бытия — это расширение возможностей сознания, развитие способности ощущать мир в единстве, способности к трансмутации во все предметы и сущнос­ти, приобщенности к духовному обмену энергиями. Следовало бы упомя­нуть здесь некоторые психические состояния, которые свойственны как шаманам, так и психотикам, но только последний переносит эти пережи­вания в плоскость своего Эго, в то время как они принадлежат высшим состояниям сознания. Психотик путает понятия «самость» и «Я», «бес­сознательное» и «сверхсознательное» и не старается сделать собствен­ное «Я* сильным, что является первым признаком становления шамана. Поэтому опыт познания собственного «Я» воспринимается как опыт ша­манского переживания и «перетягивает» трансперсональные пережива­ния в плоскость личного, что в сфере собственного «Я» выглядит как ре­лигиозный бред. Нормальные ощущения собственного «Я» он трактует как трансперсональное откровение и в результате становится «мистиком-под­ражателем». В этом смысле психоз следовало бы рассматривать как по­мутнение сознания, как бросание кубика, гранями которого являлись бы разные уровни из спектра сознания. Взгляд изнутри, с той точки, на кото­рой находишься, замкнулся в себе самом, — психотик стремится вверх или вниз по клавиатуре уровней сознания. Он зеркально поворачивает эти уровни, высокие звуки оказываются низкими, а низкие — высокими. Шизофренический мир — это зеркально отраженный мир, где написан­ное стоит вверх ногами, а читать приходится справа налево. Таков пара­докс шизофрении. Любое духовное познание обладает и оборотной сторо­ной, миром теней, собственным негативным отражением. Нет ни единого жеста, независимо от того, сколь бы высок он ни был, который был бы свободен от фарса на себя самого, не имел бы черт лика Януса, двойной головы, словом, всего того, что нас подкарауливает везде — любое пере­живание сопровождает его же собственная тень, тень всего сущего.

Итак, шизофреник — это не шаман, но шаман переживает в своем раз­витии психотические состояния, опускается на дно бытия, а психотик спо­радически проходит некоторые свойственные шаманам состояния, облада­ет способностью истинно шаманского познания мира, возможностью заглянуть в высший мир, отчего у многих народов эпилепсия и шизофрения удостаиваются по праву титула «святой болезни».

Чем объясняется существование бесчисленного множества учреж­дений для «заключения» безумных в нашем обществе? Не тем, что родо­вым культурам неизвестно понятие психоза, но тем, что там оно прояв­ляется не в той степени, как у нас. Я полагаю, что отвержение западным миром измененных состояний сознания приговаривало таких людей, как: Гельдерлин, Ницше, Ван Гог, Антонен Арто, Джон Клэр, Рембо, и дру­гих к крушению надежд, приводило к унижениям, вело, в буквальном смысле слова, от измененных состояний сознания в плоскость собствен­ного Эго, влияло на внутреннее раздвоение на ангельское и дьявольс­кое, мудрое и безумное. Так как мы не признаем высших состояний со­знания, то психиатр и, конечно, общество, а позже даже сам пациент ограничивают их уровнем своего Эго, сужают до размеров конкретных: вещей — так рождается шизофрения. Сколько мудрецов, сколько шама­нов, целителей и ясновидцев, посвященных и святых позволило поймать себя силками психиатрической отчужденности от мира и обманчивой одержимости собственным «Я»? Когда же из рядов пациентов поднимет­ся Спартак и разорвет эти оковы?!.

Шаман, напротив, способен найти собственное место среди мифологи­ческих и культурных идеалов, он знает, что его ждет, через какие состояния эйфории и мучения надо ему пройти — люди проложили ему путь и составили карту внутренних пространств. Добрые и злые силы мира психи­ки названы — это боги, демоны и духи; они как бы являются именованными улицами на пути странствования по равнине сознания.

«Священной болезнью» назвали греки эпилепсию, так как полагали, что охваченные ею люди избраны богами и обладают способностью к предсказа­нию. Сегодня мы вновь спрашиваем себя: следует ли рассматривать эпилеп­сию как болезнь? Приступы эпилепсии могут быть вызваны различными пси­хологическими причинами и различными ощущениями в органах чувств. Кроме того, могут возникать приступы, при которых сознание стремится ос­вободиться от любого дисбаланса, в чем мы обнаруживаем своеобразный спо­соб биологического самоисцеления. Не следует ли лучше осознать эпилеп­сию и предшествующую приступу «ауру» как измененное состояние сознания и лишь отчасти как патологический синдром? Описание психических ощущений эпилептиков во время приступа обнаруживает много черт, напомина­ющих мистические и шаманские переживания. Классическим в этом смысле является описание Федора Достоевского, который, будучи эпилептиком, рас­сказывает в своем романе «Идиот», как в недолгие мгновенья приступа при­ходит ощущение бесконечной космической гармонии, за что можно было бы отдать всю свою жизнь. Я нигде не нашел указания на то, что шаманы явля­ются эпилептиками. Если некоторые из них и охвачены этой болезнью, то, вероятно, осознанно наблюдают за ее течением.

Южноафриканец Адриах Восхиер был эпилептик. В молодые годы он прошел пешком всю Африку и позже, после встречи с местными шамана­ми, был приобщен к различным ритуалам.

Племена, живущие у гор Макгабенг, первыми обратили внимание на свою способность вступать в контакт с миром духов. Когда Восхиер захо­тел пройти через их горы, старейшины, допросив его, отказались дать ему на это разрешение. В разгар этого собрания его внезапно поразило страда­ние всей его жизни — приступ эпилепсии. Тотчас же в нем был узнан из­бранник духов — его желание было удовлетворено.

Эпилепсия считается в Африке священной болезнью, которая, буду­чи вызвана духами, направляет отмеченного ею в сферы высшего зна­ния. Но Восхиер, мучимый мыслью, что он отмечен столь непочитаемой в нашем обществе болезнью, с большим трудом сближался с «миром ду­хов». Празебе, сангома, его духовная наставница, сказала ему: «Ты дол­жен удовлетворить духов и позволить им помочь тебе, вместо того что­бы столь долго обороняться от них. Чтобы суметь действовать, они нуждаются в свете. Я дала тебе глаз, но он еще закрыт, и внутри тебя царит мрак. Духи обозлены, и твоя болезнь — знак того, что они ее тебе посылают. Дай им то, что им нужно. Пусть они едят на твоей стороне» (Watson, 1982, 166).

Психотики познают духовно возвышающийся мир, их чувства и ощуще­ния гиперактивны. Это может привести к возникновению нового творчес­кого сознания, к пониманию сути вещей, к постижению сущности окружа­ющих людей. Наряду с чувством значимости всего происходящего, глубины всего событийного существует и чувство страха, которое в конечном счете побеждает человека. Это страх перед проникновением во все формы и сущ­ности жизни, в самые глубины истины. Мы не хотим перечислять здесь многочисленные симптомы психозов. Однако следует сказать следующее: мы представляем себе эту «болезнь» как не гладко протекающее приобще­ние к опыту жизни. Мы можем говорить о незащищенности органов чувств, несущей опасность потери самоконтроля. Перевозбуждение не может ра­створиться или сознательно перераспределиться в организме: сознание беспомощно уединяется в себе самом, подобно улитке; становятся заметными психический уход в себя, телесные блокады, утрата спонтанности реакций.

Русский физиолог Павлов полагал, что при перевозбуждении происхо­дит защитное торможение мозга, которое проявляет положительное сход­ство именно в отношении способности познавать измененные состояния сознания; после появления теории психоанализа это сходство базируется на иррациональном. Западные ученые давно находили удовольствие в том, чтобы использовать свое расплывчатое, чисто субъективное знание о при­митивном в качестве “строительного материала” своих псевдоантрополо­гических проектов истории. Человек примитивного сознания находится здесь на службе фундаментальной теории становления человека. Он, кото­рым в любой момент могут перестать интересоваться, используется как “за­тычка” пробелов и прототип героической эволюционистской картины исто­рии. Незнание образа жизни родовых культур весьма значительно, что, однако, не мешает включать «примитива», по собственному усмотрению, в любую теорию. Психиатры и психоаналитики оказывают неоценимую по­мощь по утверждению темных идей. «Примитив» является метафорой ду­ховного регресса, праобразом шизофреника, и даже для биологов он явля­ется желанным объектом, эдакая “межчелюстная кость” процесса эволюции. В качестве последнего примера стоит упомянуть Курта Гольдштейна, который особенно рьяно поддерживал это неудачное сравнение. Вот несколько замечаний из ящика Пандоры исторического ослепления: шизоф­реникам и примитивам свойствен общий конкретный язык и конкретное мышление; абстрактное, абстрактная позиция у них совершенно отсутству­ет. Ни тот, ни другой не разлагают целое на составляющие части, предмет представляется им с разной точки зрения по-разному. Любые концепции и символы лежат по ту сторону их понимания, они не могут отличать соб­ственное «Я» от внешнего мира, внешние события сливаются с их внутрен­ними переживаниями, случайная встреча каких-либо объектов, личностей, явлений воспринимается как имеющая глубокую взаимосвязь. И тот, и дру­гой чрезвычайно легко подпадают под влияние любого воззрения, которое им предлагается и цепляются за всякий объект и всякую идею, так что уж потом не могут отделить себя от нее. Они не отличают плод воображения от истинного переживания. Периферийные переживания они неоправданно ставят в центр. Какая тут патология, какая неправильная логика, какая неполноценность — и чья же? Некоторые честные исследователи спраши­вали себя со всей серьезностью цивилизованного мышления; «Как смогли эти примитивные расы выжить в таких условиях и в своей эволюции дос­тичь уровня более высоких рас, если их мышление и поведение столь дале­ки от реалистических?» И я спрашивал себя об этом. Эта зарисовка шизоф­ренического и примитивного (понимай также шаманского) поведения, — к кому она относится? К самому ученому? Сэр Джеймс Фрезер, «отец эт­нографии», прокричал с пафосом в ответ на вопрос, видел ли он в жизни примитива: «Бог миловал!» Но мы не можем упрекнуть в этом современ­ных этнографов, так как они уже выявили все отдаленные убежища «при­митива» и исследовали их. Чего им, однако, не хватает, так это истинного контакта с шаманами; то, что они в самом деле упустили, так это возмож­ность подключиться к картине мира, созданной шаманом, в качестве его учеников — а как иначе мы смогли бы понять их «сновидения»? Сегодня мы должны сказать, что попытка оклеветать шаманов и родовые общества средствами психиатрической абстракции, заменить «жесткий» империа­лизм «мягким» империализмом науки не удалась. Конечно, все акции по уничтожению и истреблению народов нашли поддержку в психиатричес­кой идеологии, но вопреки всем научным актам экспертизы и всем доказа­тельствам отсталости многие племена, “предающиеся обману”, “не отли­чающие собственного «Я» от внешнего мира”, мужественно защищаются от террористических атак абстрактно и реалистически думающего запад­ного человека.

Мы ощущаем сегодня встречное движение: психотик, шаман и ребенок сталкиваются с особым вниманием к себе. Мы с особым интересом изучаем трансцендентальные переживания шизофреника; шамана разыскивают те­перь так, как школьник разыскивает учителя, а ребенка все больше воспри­нимают как полноценного члена общества. Давид Купер говорит о втором открытии безумия, как о потребности человека в обновлении. Западное общество заглушило «язык безумия», и речь идет лишь о том, чтобы вновь овладеть способностью к творчеству и спонтанности. Безумие является для него изменением структуры отчужденных жизненных привычек. Психоз, с его точки зрения, есть тенденция к обретению совершенства в одной из наименее отчужденных форм бытия. В традиционных культурах, по его ут­верждению, существует более сильная зависимость между принадлежащи­ми человеку и находящимися вне сенсорными системами, поскольку люди этих культур обладают первозданным сознанием, очень близким к мисти­ческому. Для Купера психоз — это глубоко внутренний процесс, попытка шагнуть в мир, попытка восстановить жизненно важные связи. Чтобы понять шизофреническую инициацию, нам нужен не новый метод, утвержда­ет он, но новые состояния духа. Чтобы прояснить для себя связи между психозом и шаманством, я бы хотел связать здесь две идеи: идею континуума сознания и голографический принцип. Нормальное и альтернативное состояния сознания не должны рассматриваться как два противопоставлен­ных друг другу типа переживания. Я хотел бы предложить здесь иерархию состояний сознания. Связующим принципом при этом является ощущение единства с миром.

1. В нормальном состоянии сознания сильнее всего отмежевание соб­ственного «Я» от внешнего мира. Единство бытия или вовсе не осознается, или осознается как механическая смена влияний.

2. При некоторой интенсификации сенсорного начала, собственное «Я» объединяется непосредственно с окружением, с вещами и сущностями; раз­виваются возможности вживания, эмфатии и сопереживания — собствен­ное «Я» начинает выходить за пределы обычных границ. Нормальное душев­ное состояние я охарактеризовал бы в соответствии с этим как состояние потенциально возможного расширения сознания. Приятное чувство, выз­ванное расслабляющей обстановкой, следует понимать как едва обозначен­ное слияние «Я» с окружающим миром.

3. При нарастании интенсивности сенсорного начала деление на «Я» и «внешний мир» может временно прекратиться. При сильной эмоциональ­ной концентрации, страхе или желании, а также испытывая любовь, нена­висть, ярость, мы идентифицируем себя с самим ощущением настолько, что наше сознание собственного «Я» подменяется соответствующим объектом желания.

4. Измененное состояние сознания следовало бы трактовать как крайне сильную эмоцию. Может произойти полный отход от нормального состоя­ния «Я», так что сознание начинает заполняться иным содержанием. Станис­лав Гроф,( 1976) называет следующие идентифицирующие явления: иденти­фикация с процессом эволюции, с другими людьми, зверями, растениями, неорганической материей, с сознанием клеток, клеточных тканей или с на­шей планетой как целым. Абрахам Маслоу (1973) указывает на другие явле­ния высшего переживания, которые могут быть описаны нами как ощущение единства. Это ощущение всего универсума как единого целого; не оцениваю­щие, не сопоставляющие и не выносящие приговора процессы мышления, отчего конструкция и порождающая основа мало чем отличаются друг от дру­га; ощущение мира как доброго, подходящего для жизни, замечательного, когда кажется, что его в самом деле понимаешь; устранение противоречий и противоположностей через познание или через ощущение их сходства; поте­ря страха, зажима, утрата сковывающего контроля...

5. На следующем уровне возможно возникновение паранормальных яв­лений. Очевидно, что здесь проявляется сильное ощущение единства меж­ду собственным «Я» и миром вещей, например, психокинез или в отноше­нии других людей — телепатия и способность к предсказанию.

6. В качестве высшего уровня нам следует указать ничем не обуслов­ленное, свободное от всех представлений и человеческих отношений со­стояние сознания.

Как мы видим, спектр состояний организован голографически. Каждый уровень позволяет ощутить единство в более или менее четко выраженной форме. Мы можем говорить о различных уровнях просветления, при этом нормальное состояние сознания дает лишь самую низкую его форму, про­светление в миниатюре. Целью всего пути посвящения в шаманы является расширение и углубление обычного чувства, знакомого всем. Шаманство поэтому нельзя рассматривать как движение по темному, непонятному ма­гическому пути, но просто как развитие соразмерно данному состоянию чувств уже имеющегося опыта познания мира. Если мы хотим понять шамана, нам надо просто погрузиться в собственные чувства. Что называется чувством, что опытом переживания и восприятием, это мы исследуем, а все остальное — лишь прекрасные слова, лишь батальная картина, созданная интеллектом. Я хотел выразить этой иерархией, этим спектром ощущений то, что каждый отдельный уровень нацелен на реализацию универсального единства, каждый сам по себе, на своем этапе реализует это единство. Мы познаем здесь микро-, макропринцип — как в большом, так и в малом...

Шаман, стало быть, не психотик и не дитя, хотя у него с ними много общего. Делая акцент на положительной стороне сходства, нельзя не заме­тить: дети живут, по сути своей, в измененном состоянии сознания, психо­тики становятся таковыми, поскольку они не переносят или не могут осоз­нать измененных состояний сознания. Шаман, напротив, устремлен (будучи к тому призванным и упражняясь сознательно и целенаправленно) к друго­му видению мира. Все трое обнаруживают совпадения в своих ощущениях, однако во многом отличаются друг от друга: ребенок остается бессознатель­но привязанным к своему опыту, психотика за те же переживания пресле­дуют и бичуют; шаман же элегантно овладевает обоими мирами, обычным и измененным, являясь посредником между ними. Ребенок еще не вырабо­тал своего индивидуального «Я», живет наощупь и вступает в коммуника­цию на основе подсознания или сверхсознания. Психотик обнаруживает фрагментарную и путанную структуру собственного «Я», он не знает, где находится: «Я», бессознательное и сверхсознательное кружатся, сменяя друг друга, одно принимается за другое, царит отсутствие законов. Шаман постигает мир своего «Я» и мир, возвышающийся над ним, каждый суверен­но. Конечно, он проходит в начальной фазе своего посвящения через после­довательность типично психотических переживаний. Как ореховая скорлуп­ка на поверхности океана, его психика то взлетает на гребне бушующей волны, то проваливается вниз; он путает видимое и невидимое, живое и мертвое. С помощью учителя, земного или потустороннего, он учится ори­ентироваться и спокойно воспринимать любое, самое сложное пережива­ние. Если он понимает, что значит видение и что подразумевает обычное переживание, то значит он уже прошел через фазу «боли», болезни, стра­дания, замешательства, преодолел в себе психотика. Он исцелен и в выс­шей степени здоров, как бы находясь по ту сторону болезни. Но он может вновь погрузиться в психотические фазы, особенно, если его заколдовыва­ет другой чародей, отнимает его силу или, находясь на расстоянии, действуя силой психического помрачения, умерщвляет его духов-союзников, крадет их или каким-то способом делает их недееспособными, — между шамана­ми идет тогда бой, в котором решается, кто сильнее, кто лучше управляет трансперсональными силами. И существуют большие и маленькие шама­ны, знающие, просветленные или обладающие лишь половинным знанием, односторонне развитыми способностями. Все народы понимают разницу между великим и простым шаманом, знают шаманов, занимающихся всем и ограниченных одной какой-то областью деятельности.

Но и психотики наших клиник могут при наличии соответствующего обучения подниматься до уровня высшего познания — ясно, что не все, но некоторые, во всяком случае, могут. Но кто должен их направлять? Психо­лог? Врач?.. Психология переживает период младенчества по сравнению с теми знаниями, какими владеют шаманы, а психиатрия излишне отягоще­на чисто теоретическим знанием. Мы нуждаемся во врачах и психотера­певтах другого уровня, а не в тех, что носятся со шприцами в руках по уны­лым коридорам психиатрических клиник. С точки зрения психологов и врачей нового уровня, иаманский трансперсональный опыт противопостав­лен способу приобретения материалистического знания. Обучение врачей и психологов подобного уровня должно было бы включать, наряду с приоб­щением к традиционному знанию азиатских культур, все виды сенсорной депривации для исключения всего предшествующего телесного опыта и опыта своего «Я»; перенесение длительных периодов одиночества и поста, практику поиска видения, принятие психоделических средств, вызванный искусственно опыт внетелесного переживания, познание души и путеше­ствие в потусторонние или иные физические миры. Это и есть основа древ­ней медицины, исток всего шаманского знания. Психологии будущего не­сомненно принадлежит путешествие в другие миры, открытие путей истинно шаманской терапии. Без такого путешествия невозможно никакое знание в области трансперсонального.

14. Перевернутые пиры, парадокс шаманства

В этой главе мы хотели бы продолжить разговор об истоках целения. В нашем парадоксальном мире проявление здорового целительного начала про­тивопоставлено лишенному святости, линейно-эвклидову восприятию этого мира. Рассуждая таким образом, я имею в виду позицию новой психологии.

Архаические целители, шаманы, живут в мире, который замкнут в са­мом себе, который, с нашей точки зрения, сдвинут в сторону, безумен. Шаман в нашем понимании является умалишенным, дураком, все перевер­тывающим, ставящим с ног на голову. Но какой же из миров является пере­вернутым — его или наш? Сталкиваемся мы с парадоксом шаманства или с парадоксальностью логики? То, что белый человек лишь имеет, тем черный человек является. Так как мы лишь искусственно обладаем тем, что не яв­ляется частью нас самих, где мы тогда на самом деле? Мир, поставленный с ног на голову, — это наш мир, это мы антиподы реального бытия.

В предыдущих главах я показал истинный мир. Истинно только то, что с трудом поддается пониманию, что совершенно непостижимо. Проще го­воря: то, что мы осознаем, к чему прикасаемся, едва ли является истинным миром. Истинный мир остается непостижимым. То, о чем мы здесь читали, является миром невидимым, местом возникновения псевдореальных фак­тов. Он воздействует на зримый мир. И вновь возникает парадокс: где здесь наше и где шаманское? Если вы спросите, как можно в простой и доступной форме объяснить, что входит в понятие «шаманского», я бы ответил: «Это противоположное нашему. Выверните наизнанку все факты нашего мира, и тогда в Ваших глазах вскоре замерцает шаманское».

Хуско, шаманка племени айну, сказала японскому исследователю Элико Онуки-Тирней, что глубинное знание нельзя сформулировать словами и что единственный путь узнать немного о шаманах, это стать шаманом само­му (1973, 16). Вновь возникает парадокс: исследователь в качестве шама­на! Что бы ему пришлось тогда исследовать? Пустоты чистого исследова­ния, стремление к неведению? Полагаю, что наше западное мышление сто­летиями училось выстраиваться по прямой от некоего видимого пункта А к видимому пункту Б в пределах материального мира в сконструированную Эвклидом компактную модель бытия, в механистический универсум Нью­тона, в наивное декартовское утверждение «cogito ergo sum» («я мыслю, следовательно, существую»), в кантовский мир устойчивых пространствен­но-временных констант, в безучастную этику и рабочую мораль Лютера, в марксовское экономическое бытие, определяющее сознание. Но это лишь один из способов обустроиться в этом мире, и, безусловно, не лучший. Ког­да мы, наконец, поймем это? Шаман, напротив, мужественно «выворачива­ет» наше наивное видение мира — этакий духовный сокрушитель всех представлений. Его тайна проста, но способ ее воплощения не свойствен лю­дям, потому что ни у кого не найдется мужества приобщиться к пережива­нию, при котором темнеет день и светлеет ночь. Диоген, как свидетельствует легенда, бродил по площади Афин с фонарем при свете дня, как во тьме, и отвечал вопрошавшим: «Я ищу свет». Мы же, напротив, живем в темной стране и путешествуем по темному царству. У кого же найдется в душе столько столько света, чтобы почувствовать наше лишенное света состоя­ние?.. Первый шаманский парадокс: прогресс, будущее достигаются лишь при прохождении через разные категории ослепления, через страдание. Путь страданий есть одновременно и путь познания, чем значительнее первое, тем глубже второе. Наша западная апология всего, лишенного страда­ния, радостного, приободряющего — это ли не бегство от действительнос­ти? Если бы мы захотели назвать наиболее значительное из наших заблуж­дений, это было бы желание обрести лишенную страдания радость. Но как добиться этого заполненного радостью бытия? Мы думаем, что через саму радость. Шаман же достигает это через страдание. Путь мистика — это путь страдания в мире наших представлений, путь постоянных ограничений, «осаживаний», доказательств истины. Он томится по хаосу, по состоянию, не свойственному людям. Он ищет неограниченного наслаждения, но оно «зажато» пределами нашего мира и умаляет его страдания. Если же он про­ходит через все категории заблуждения, он достигает совершенной стра­ны: радости, знания, уравновешенности, тишины... и заключает договор с природой.

Мы ищем счастья и избегаем несчастья; это ведет нас по лабиринту, состоящему из препятствий. Западная терапия и целение пытаются найти свое Эльдорадо духа в мягких виражах, в уютных купе, в обходительных разговорах. Что из этого получается? Размягченные чувственные люди, внутрь себя устремленные ученые, разнеженные эстеты! Шаман же — это естественный человек, нецивилизованный, жестокий по отношению к са­мому себе, часто жесткий в общении, бесчувственный в отношении своих учеников, но великодушный, мыслящий мировыми масштабами, порой исключающий из этого мира самого себя. Он заглядывает смерти в лицо, он сознательно отправляется в путешествие навстречу смерти. Он не разделяет нашего ненасытного стремления к жизни. Каждый день хорош, с его точки зрения, чтобы именно в этот день можно было умереть и нет в нем того, что заставляло бы «держаться за него»... Шамана отличает искусст­венное самокопание в собственных психических комплексах, с одной сто­роны, и естественное, близкое природе бытие — с другой. К этому следует добавить только одно: самоисцеление означает познание, трансформацию сознания — в этом и состоит парадокс шаманства.

В то время как мы, чтобы стать больше людьми, общаемся с другими, шаман постигает основы человеческого через одиночество. Будучи ори­ентированным лишь на самого себя, закрытым от общества, он аскети­чески восхваляет одиночество. Так как он оставил позади весь опыт су­ществования других людей, сделался одиночкой, как зверь, живущий вне стаи, он и должен быть в одиночестве. Все его друзья и соратники принадлежат иному измерению: это духи, это усопшие, это персонифици­рованные силы земли и воды, это души животных, природные, не при­надлежащие пространству, временные сущности. Он обладает духами-союзниками, возлюбленной сверхъестественного происхождения, женой-духом, он общается с умершими, как мы с нашими живыми соседями. Его контакты духовны, напоминают дневные грезы, он разговаривает с душой, прислушивается к иным мирам. То, что мы рассматриваем как мертвое, для него живо. Царство смерти является для него естествен­ной, бьющей через край жизнью, а безмолвная природа становится же­ланным собеседником. Шаман открыт всему «мертвому» и живому миру. Этим объясняется его жизнерадостность, поразительная искрометность его существа. Этим объясняется парадоксальный перевернутый стиль его жизни! Конечно, по сути он ничего не перевертывает, — мы всего лишь создаем воображаемую модель, которая помогает нам понять его — просто его контакты с миром значительнее наших. Видеть — значит для нас смотреть вовне, для шамана — смотреть внутрь. В этом состоит основной парадокс шаманства: в возможности увидеть мир закрытыми глазами. Следовало бы добавить, внутренний мир. Но это всего лишь метафора, так как тут нет деления на внешнее и внутреннее. Все лежит перед нашими глазами — то видимым, то невидимым, всякий раз в зави­симости от воззрений и конкретного опыта. То, что видим мы, видит и шаман, но острее, с большей долей сопричастности, отчетливее. Поэто­му столь остр его душевный взгляд, поэтому он видит больше и совсем иначе. Восприятие является тем смысловым континуумом, за пределы которого всегда можно выйти. Наш мир не заканчивается на «ощуще­нии», на «интеллектуалах», на «гении», на «организме», на «эстетике», на «музыке» — это не крайние его пределы, это вершины человеческого познания. Там, где кончаемся мы, начинаются наслаждения шамана...

Шаман остается чуждым нам, так как делает первый шаг там, где мы едва решаемся на последний. Его познания, его стремление к наслаждениям безгранично, его ощущения не знают предела, его восприятие становит­ся истинным приобщением к расширяющейся в своих границах действи­тельности. Наша культура принимает световой спектр за весь спектр вообще. Чем интересно для нас гамма— или рентгеновское излучение, чем ультрафиолетовое, кого беспокоит ультразвук? Это все словесные трупы на белой бумаге, прописная премудрость.

Шаман не размышляет, он не является ни примитивным мыслителем, ни поэтом-мечтателем, выдумывающим фантастический мир: он просто за­нят познанием расширенного мироздания. Он не является изобретателем изысканных внутренних миров, а самозабвенно осваивает то, что дается ему и включает это в свою культуру. Шаман не накапливает никаких выу­ченных конкретных знаний, он не сидит на студенческой скамье, сила це­лителя приобретается им в общении с миром мертвых, он узнает о ее суще­ствовании в себе через видение, а персонифицированные силы природы нашептывают ему о ней. Шаман не заучивает никакого учебного материа­ла, он преображается без участия своей воли, не за счет получения интел­лектуального знания, но за счет психического «вывертывания наизнанку» по принципу — внутренним наружу. Поэтому он как бы «вывернутый наи­знанку». Он является живым воплощением «нутра», скрытого, костной осно­вы — по этой причине скелетный остов, начертанный на барабане и одея­нии шамана, часто символизирует его собственную сущность. Шаман — это клоун, шут, он есть отображение антиматериального мира, зеркальное отражение, антиматерия. Шаман обладает иммунитетом от всякой болез­ни, которую умеет целить, — так логично и так непостижимо для нас. Ка­кой врач мог бы сказать о себе подобное? Иммунитетом от чего он облада­ет, спрошу я? От внутреннего познания? Еще раз в самых общих чертах укажем парадоксы шаманства.

Страдания как путь познания; учиться, проходя через боль.

От духовного «распадения на кусочки» до духовного рождения заново и последующего развития. Он умирает, чтобы жить.

Он идет во тьму, в недра горы или земли, чтобы познать свет. Тьма как свет.

Он должен пожертвовать собой, жить умеренно, соблюдать табу, отда­вать, чтобы иметь позже возможность взять. Он жертвует собой, чтобы со­храниться.

Он обладает двойными глазами, двойным зрением; он видит духовным телом.

Шаман говорит, но на архетипическом, полном намеков языке духовно­го мира.

Он совершенствует не тело — его он покидает и совершенствует дух.

Он обладает двумя телами, физическим и духовным.

Он много путешествует; его духовное тело проходит сквозь параллель­ные и духовные универсумы.

Его друзьями являются невидимые, «парящие образы» другого измере­ния. Он должен заболеть, чтобы стать здоровым.

Он умирает, чтобы стать целителем.

Он умирает ради своих пациентов.

Самоисцеление происходит с ним до того, как он начал целить другого. Он становится целителем, познавая болезнь, он преодолевает ее сперва В себе самом, а потом в пациенте.

Он исцеляет не симптомы, но само происхождение, саму «идею» болезни.

В конечном итоге мы называем его не целителем, но воплощением при­родной энергии, которая действует через него; она спокойно протекает по нему, потому что он открыт и является тем каналом, по которому природа проникает к нам. Он является окном в первозданный мир. Шаман является антиподом медика, врача. Шаман — античастичка, антиматерия, существо «черной дыры», духовное сопровождающее нашей материально-механисти­ческой плоскости бытия.

Исходя из всех этих определений, шаман является воплощением пара­доксов. То, чему он нас учит, это путь отрицания шута, все выворачиваю­щего наизнанку.

15. Энергетические силы жизни, силы универсума

Я не осуждаю белых за их искусство вырабаты­вать силу с помощью различных машин. Эти ма­шины не производят, на меня большого впечатле­ния. Это грубые механические аппараты, которые могут разрушиться. Мы, копи, в них не нужда­емся. Мы знаем, как производится сила, та же самая сила — без машины.

   Дон Кохконгва, религиозный вождъ индейцев хопи

Все родовые культуры живут в единении с природой, в единении с уни­версальными законами. Их мироощущение рождается из соединения бога, Вселенной и собственного «Я». Это такое представление о мире, которое «наша высокая культура» еще не готова себе создать. Если симбиотический, синхронический, синэргетический универсум является высшей точ­кой природно-мистического видения человека родовой культуры, то вера в силу, проникающую во всякое бытие, является второй вершиной натурфилософии примитивных обществ. Каждое племя имеет для этой универсаль­ной энергии свое собственное определение. Если население тихоокеанско­го побережья называет ее «мана», то индейские племена кро говорят о «макспе», факота — о «вакан», племя хидатса — о «хупа», алгонкин — о «маниту», племя хуронов — об «оки», племена Огненной Земли — о «вайю-Бен», африканские зото — о «мойя», племена массаи — о «нгай», банту — о «нцтби», пигмеи — о «мегбе», австралийцы — о «йейа», дайаки Индонезии — о «петара», племя батаки Суматры — о «тонди», малегассы — о «хазина»... Племена х'и и квигонг Китая, японские ки, израильские руах и индийские прана и акаша говорят о существовании «акаша», матрице универсума, ве­ликой мистерии, первоначальной субстанции. Эти понятия многозначны, они основаны на представлении о бытии как целом, на вере в духов-союзников, которые поддерживают шаманов во время их проникновения в другие области сознания или при целении. Южно-американские дезана характе­ризуют это явление как «тулари», Все, от психической силы до сверхъесте­ственного “проникающего взгляда”, которым обладает ясновидящий, называется «тулари», что означает «войти в транс» или овладеть искусством магического полета, умением покидать свое тело (Reichel-Dolmaton", 1975). В каждом случае речь идет о неком энергетическом законе, который зани­мает более высокую ступень по отношению к механико-материалистичес­ким законам эвклидовой геометрии.

Эскимосы верят, что во всех камнях, озерах, птицах, растениях или ис­кусственно созданных людьми предметах обитает некая сила, духовная сущ­ность, которую они называют «инуат» и которую воплощает Хилап Инуа, повелитель этой силы. Нечто подобное имеют в виду жители индонезийс­ких островов Ментаваи, когда говорят, что от всего, что имеет душу, исхо­дит Байю, род излучения. Сверхъестественные существа и духи обладают сильным Байю, опасным для человека. Байю можно переносить на предме­ты, которые, будучи им «нагружены», становятся фетишами племени (Schefold, 1980). Индейцы племени пима называют процесс психического приобретения силы «Ваикита», или «вливанием олла». Учеников «расстре­ливают», то есть наполняют энергией олла. Учитель с помощью кашля вы­деляет из себя белые комки, которые втирает в грудь ученика, и таким об­разом развивается его сила (Russell, 1908, 256). Австралийские аборигены, в зависимости от того, к какому племени принадлежат, говорят то об «алхе-ринга», времени сновидения, то об «ингуд» или «джугур» — они духовно погружают себя в мифологическое доисторическое время существования героев племени, что для них является источником и основой происхожде­ния жизни. Тот, кто приобщается к прошлому времени или измерению, при этом обретает долю жизненной силы и энергии. Эту силу ни в коем случае нельзя понимать символически (как мы могли бы себе представить), она действенна и зрима. Так, например, Хельмут Петри (1962, 174) рассказывает о Джигале, эксперте в области сновидений, который восполнял силу своих квар­цевых кристаллов от лампочки карманного фонаря, которую зажигал, прижимая к телу во время своих сновидческих путешествий. Свои силы он всякий раз совершенно материалистически приравнивал к электрической энергии.

В соответствии со спиритуалистической психологией индейцев хопи, сквозь землю проходит ось, вдоль которой расположено множество вибра­ционных центров, которые позволяют слышать и ощущать первоначальный рвук творения и жизни, раздающийся по всему универсуму. Тело человека считается слепком тела земли, его вибрационные центры, числом пять, расположены вдоль позвоночника. Символом нижнего центра, находящегося ниже пупка, является змея, знак Матери-земли, порождающей все живое. Этот вибрационный центр регулирует животворящую силу, он связан с высшим вибрационным центром «копави», «открытой дверью на затылке», символом которого является антилопа. Антилопа и змея символизируют противоположные стороны жизни — тонко структурированное и грубо структурированное начала. Когда мы дышим, шевелится «копави», родни­чок, как у младенца. Пульсация родничка является проявлением нашего общения с творцом; так было, во всяком случае, раньше, в прошлые фазы творения, пока это пятно не затвердело, как это бывает с нами в младенчес­ком возрасте. Лишь когда человек умирает, родничок вновь раскрывается для того, чтобы жизнь, душа могла покинуть тело. Ниже «копави» распола­гается второй центр, наш мозг, или мышление. С помощью третьего органа вибрации, который находится в гортани, человек издает звуки, напоминаю­щие звучание универсума и вибрацию планеты. Своим голосом человек прославляет творение. Сердце — это четвертый центр, оно пульсирует со­звучно вибрации жизни.

Целители племени хопи держат кристаллы перед вибрационными цент­рами позвоночника, смотрят сквозь них и распознают причину болезни. Обычный человек ничего не видит сквозь кристалл, только целитель спосо­бен на это благодаря своему дару (Frank Waters, 1963, 272).

Духовная физиология индусов различает семь вибрационных центров, или «чакр». Символом чакры Муладхара, расположенной у позвоночника, является свернутая змея (Кундалини), которая идентифицируется с произ­водящей силой, и, при условии толчка к психическому развитию более вы­сокого уровня, скользит вверх по позвоночнику, проходя сквозь другие чак­ры, вплоть до высшей, чакры Сахасрара на родничке. Если энергия Кундалини достигает высших центров сознания, йог обретает просветле­ние, или, как говорят хопи, «человек разговаривает с творцом».

Жизнь родовых культур — это непрерывный процесс приобретения ду­ховного опыта. Любой аспект существования толкуется с точки зрения проявления нематериальной таинственной силы, являющейся жизненной осно­вой. Эта энергия как отражение материально осознаваемой стороны бытия может накапливаться или уходить, может переноситься с одного предмета на другой, может использоваться позитивно, для целения, или негативно, для разрушения, напоминая в этом смысле электрическую энергию. Электриче­ство является освоенной в повседневной жизни формой древнейшей энер­гии, одним из наиболее существенных видов жизненной энергии.

Шаман пребывает в состоянии поиска жизненной силы, универсальной энергии, тонко структурированной древнейшей субстанции бытия. В этом смысле не отличается направленность поиска западного ученого — с точки зрения поиска важнейших основ материального, «материальных волн», матриц бытия. Однако в отличие от западного ученого, шаман — гениаль­ный исследователь не интеллектуальной, но психической структуры дыхания жизни. И в истории науки также были неудавшиеся или не до конца доведенные попытки постулировать жизненную силу и надпространственное поле бытия (начиная с «Идей» Платона или с по-разному выраженных представлений алхимиков). Затем была энтелехия Ханса Дриша, жизнен­ный порыв Анри Бергсона, животный магнетизм Франца Антона Месмера, поле жизни Гарольда Сексона Бэррса, оказывающее упорядочивающее воздействие на структуру тела, позволяющее распознать еще не выявленные симптомы болезни или признаки здорового состояния. Поле жизни удиви­тельным образом исчезает еще до наступления смерти. Весьма характерно, что открытие Бэррса, революционное по сути и эмпирически прекрасно поддержанное, никогда в достаточной степени не было принято во внимание. А. М. Гурвич постулировал митогенетическое излучение. По его ут­верждению, вибрации определенного рода должны распространяться от одной молекулы к другой, так что каждая отдельная клетка может рассмат­риваться как радиопередатчик. В. С. Грищенко настаивал в 1944 г. на при­знании пятого состояния материи, существующего во всех живых организ­мах, которое он определил как биологическую плазму. По мнению другого русского ученого Виктора Инюшина, биоплазма состоит из свободных элек­тронов и протонов, накапливается и может переноситься не только внутри организма, но и вовне, на значительные расстояния и управляет телепати­ческими и психокинетическими явлениями. Андрия Пухарих полагает, что все объекты, как живые, так и неживые, окружены психоплазматическим по­лем. Он считает, что локальное телесное гравитационное поле может ослабевать за счет психических изменений, вследствие чего психоплазматичес­кое поле распространяется по направлению к другим людям и возникает телепатический контакт. Возможно, рассуждает он дальше, все психоплазматические поля взаимодействуют и влияют друг на друга, из чего следует, что всякая личность воздействует на все объекты вокруг себя. Пухарик предполагает, что после смерти эта плазма сохраняется и характеризует ее как «нуклеарную пси-сущность», которая, вероятно, и вызывает появление духов (Puharich, 1973).

Глубокое укоренение представлений о жизненной силе у примитивных народов воспринималось до сих пор нашей наукой как проявление крайне низкого развития. Она не хотела видеть, что здесь имеют место попытки соединить воедино расколотый мир явлений, каким он нам представляется, соединить, прибегая к миру тех сущностей, которые стоят за видимым ми­ром. И даже сегодня, после возникновения ряда новейших моделей кванто­вой физики и парафизики, мы не можем набраться духу и признать за «дикарями» поиска, столь свойственного человеку поиска первоосновы бытия, его универсальной энергии, что является показателем ущербности совре­менного мира. С точки зрения этого мира, «примитив» не только не имеет прав на существование, но оспаривается даже его право на способность к познанию. До сих пор еще силен этноцентризм, колониальное высокоме­рие, слепой страх перед возможностью обращения в иную веру и чрезмер­ное чванство, свойственное теории эволюции — тот альянс, который, как известно, не останавливается даже перед уничтожением целых народов. Все культуры, особенно древние, маленькие культуры, думали и думают о первозданной силе, где, как в зародыше, таится и вызревает бытие. Осво­бождение от этой идеи, как от магического самообмана, как от формы не­развитого мышления, я и называю проявлением неразвитого мышления. Мы можем однажды обнаружить, и нам уже недолго осталось ждать, что эти «примитивы» были правы? Что произойдет тогда с ними? Думаю, что вряд ли что-то вообще: к этому времени они уже просто перестанут существо­вать. Сила шаманов ослабевает. Они уже охотнее путешествуют на двига­телях, приводимых в движение бензином, нежели в духовном полете, поки­дая свое тело, и если вспоминают конфузливо и смутно о своей прошлой жизни в племени, то все равно предпочитают уже путешествия в самолете духовному полету.

Если во всех объектах и сущностях, в громе и молнии, в дыхании и во взгляде действительно обнаруживает себя эта таинственная сила, то было бы правильно вести себя по отношению к явлениям природы так, как это делают шаманы. Не следовало бы нам отнестись к этим силам с надлежа­щим страхом и защитить себя от их власти? Конфронтация западного мира с проявлениями «святого» может, принимая во внимание бремя предрас­судков и прегрешений нашей культуры, вывести на мрачный путь. Это путь вырождения, напоминающий то состояние разложившихся, утративших культурные традиции родовых обществ, когда шаманы начинают использо­вать свою силу для негативных воздействий. Не пытался ли Альберт Эйнштейн в своей единой теории полей объединить все известные нам силы? Не является ли теория «неразвернутого порядка» микроквантофизических ус­ловий Дэвида Бома также устремлением в этом направлении? Не является ли поиск физиками мельчайших неделимых частичек, кварков, обладающих сверхзвуковой скоростью, тем же стремлением выразить в единой формуле то запутанное, кажущееся раздробленным многообразие, этакий «зоопарк частичек», — выразить в единой формуле и в таком виде изучать? Не явля­ется ли, спрошу я, наука тем навязчиво укоренившимся во всех людях с древнейших времен стремлением найти общий принцип, лежащий в основе всех явлений, камень мудрости, общую энергию? Для меня современные микрофизики и физики, изучающие высокие энергии, являются новыми рыцарями круглого стола. То, что сегодня утверждает микрофизика, еще в 1990 году считалось чистой метафизикой, вопиющим оккультизмом. Но вопреки всем революционным формулировкам, мы не способны воспринимать нашу жизнь как некий космический энергетический океан. Как и преж­де, такое восприятие возможно лишь в измененных состояниях сознания. Мы могли бы погрузиться в дискуссию о новой модели энергии и постараться найти совпадения с картиной мира, созданной шаманом. Но общее отыски­вается лишь на поверхностном уровне познания, а мы еще не достигли того уровня, на котором находится шаман. Вероятно, позднее, когда мы окажем­ся на одной высоте, возникнет достаточно существенных оснований для такого сравнения.

Вот лишь два примера столкновения с этой силой.

Давид Джонс (1972) описывает процесс становления Занапиас, индей­ской целительницы племени команчи. Образование в этом направлении она получила от матери, дяди, бабушки с материнской стороны и от деда с отцовской. Вершиной ее многолетнего посвящения стало перенесение на нее силы ее матери. В первый фазе мать «налила» свою силу в ее руки и в рот, так как это те части тела, в которых сила целителя-орла особенно велика. Мать дала ей кусок горящего древесного угля, который она взяла с некоторым замешательством и с удивлением обнаружила, что он не причиняет ей боли. Вместо жара она чувствовала холод. Во время перенесе­ния силы в рот Занапиас, мать четырежды провела по ее рту двумя орли­ными перьями. Когда она сделала это в четвертый раз, одно из перьев ис­чезло. Оно осталось в ней на всю жизнь. Занапиас утверждала, что в ней оставались не сами перья, но их символ, сама сила. С этого момента ей нельзя было есть определенные вещи. Во второй фазе перенесения силы мать «вложила» в нее яйцо. Она не могла объяснить, как яйцо исчезло из рук матери, но полагала, что и в этом случае в ней осталась сущность яйца, но не оно само. Тем самым было наложено табу — не есть больше яиц. Позже в ней проснулся столь сильный аппетит к яйцам, что она просила другого орлиного доктора удалить из нее яйца, отчего ее прежние, связан­ные с этой субстанцией способности, пропали. Интересно, что впослед­ствии в ней развилась неприязнь к яйцам. Третий этап переноса силы со­стоял в получении целительного песнопения, которое первоначально принадлежало ее дяде. Это песнопение она применяет лишь в самых слож­ных случаях, так как оно очень сильно. Благодаря этому песнопению появляются духи-союзники, умершие мать и дядя и подают советы. С этим связываются два табу: она никогда не должна прямо просить кого-нибудь о чем-нибудь, что ей удается в повседневной жизни с помощью витиева­тых и церемонных изъявлений. Во время сеансов целения она должна быть одна, помогать могут лишь другие орлиные доктора. Третий тест она не выдержала. Целую ночь она должна была провести одна на горе. Она от­правилась (уже после того, как мать рассказала ей, чего следовало в этом случае ждать) домой в темноте, переночевала там и на рассвете побрела опять на гору. Занапиа полагает, что все болезни, которые она, будучи молодой женщиной, перенесла, возникли от того ее отказа. Мать сказала ей, что появятся существа, они будут ее бить и пытаться лишить лекарств. После завершения процесса передачи силы ее мать отошла от деятельно­сти, и от Занапиа ожидали, что она с наступлением климакса начнет за­ниматься целением. На протяжении жизни уже в качестве целительницы животное, олицетворяющее ее силу, орел, появлялось лишь дважды. Он выглядел как обычный орел, но значительно больше. В первый раз она почувствовала ветер, исходящий от взмахов его крыльев, во второй раз какое-то шевеление в ее теле дало знать о его прибытии. Когда орел по­явился, все остальное вокруг нее побледнело, а когда он приземлился ря­дом с ней, ее сердце забилось так сильно, что она была близка к обмороку. ,, Сила Занапиа не является ее собственной силой, она исходит от двух духов-союзников. Ей надо произвести необходимые приготовления, чтобы быть готовой принять ее и лишь после приема пейота, психоделического кактуса, в ней развивается собственная сила.

Непосредственная связь или неожиданная встреча с силой в ее чистом проявлении могут тут же уничтожить человека; контакт возможен только через посредника. Сила сама неистощима; она обладает совершенно иной динамикой и иной способностью влияния, нежели известные нам формы жизни. До того, как Занапиа начинает целить, ее охватывает дрожь, она ощущает прикосновение холода к своему телу. Затем она поет целительное песнопение до тех пор, пока не появляются ее дядя и мать, в облике двух огней. Она напоминает им об их обещании помогать ей. Если духи уже пе­реговорили с целителем-орлом, то они подают знак, что сила ею уже полу­чена. Появление орла она описывает так: «Я уже устала и плакала. Я сиде­ла тут и вдруг увидела свою мать такой, как при жизни. Одновременно я почувствовала, что меня прижал к земле порыв холодного ветра. Он давил на голову и приминал траву вокруг меня, и я должна была крепко держать­ся руками, так как ветер был силен, и я думала, что меня сдует. Мое одеяло чуть было не улетело, я крепко схватила его руками. Мои волосы были совершенно растрепаны. Я испугалась и начала дрожать. О, этот ветер надул пыли в мои глаза, и когда я их потерла, все внезапно успокоилось... Это было, как сновидение, как бывает ночью во сне. Я увидела орла, он был ве­лик... Его перья красиво мерцали. Но я была глупа и вновь принялась пла­кать... совсем, как старая женщина. Но я услышала в своей голове: «Иди, сделай его здоровым, ты сможешь это!» После этого я ничего не видела боль­ше.... Я думаю, он тогда исчез».

После подобных переживаний к ней приходит сила, которую она пыта­ется затем перенести на пациентов; по ритуалу она применяет при этом лишь дым и одно орлиное перо.

Процесс становления шамана можно было бы описать как постепенное накопление силы. Физические силы шаманов различны. Как только шаман получает свое «звание», он становится носителем (по утверждению Эдуар-до Кальдерона, перуанского курандеро, целителя) куэнты, то есть силы. С одной стороны, куэнта пронизывает весь универсум, с другой стороны, в некоторых местах и у отдельных личностей она оказывается сильнее. В любом случае, куэнта абсолютно безразлична к нравственным ценностям людей, она может позволить использовать себя как с добрыми, так и с дурными намерениями — черные и белые маги пользуются ею равным обра­зом. Представление о куэнте можно сопоставить с обращением капитала. Деньги могут преумножаться, быть подарены и куплены, и они могут про­пасть. Один имеет денег больше, чем другой, отчего он могущественнее; можно положить деньги в банк, этот вклад обладает потенциальной силой, которая может быть высвобождена в любое время и употреблена на покуп­ку каких-либо предметов. Подобным же образом используется и сила.

Главная цель в жизни любого курандеро — это приобретение возмож­но большего числа объектов проявления силы, в которых куэнта заявляет о себе, — они увеличивают его силу как целителя. Эти предметы могут быть подарены хорошим другом, их находят в святых и известных своей силой местах у каких-нибудь гор, озер, пещер. Чрезвычайные жизненные обстоя­тельства привели Эдуардо к таким объектам силы. Путь к ним указывается в сновидениях и с помощью психоделичесого кактуса Сан Педро. Но все находки обнаруживали свою собственную силу лишь после того, как Эдуардо начал свою деятельность в качестве целителя, имея немного объектов власти. Его учитель из Ферренафе «настроил» предметы Эдуардо с помо­щью своей собственной куэнта: его трещотку, кинжал и обе палочки. Под понятием «настроить» мы понимаем следующее: каждый предмет выполняет свое назначение в процедуре целения, его сила должна быть направлена на какую-то определенную деятельность. Например, камень или копыто оленя следует использовать только для любовного волшебства и колдовства. Целитель пользуется этими принадлежностями, если они соответству­ют назначению. Если курандеро получает объект, обладающий силой, в подарок, а он наделен другой, чужой куэнта, то ее следует «укротить», что­бы этот предмет подчинялся целителю. В месте одного захоронения Эдуар­до нашел принадлежности волшебника прошлого времени. Когда находят такие предметы, необходима крайняя осторожность. Сперва должна быть исследована их куэнта. Эдуардо взял найденные предметы с собой домой, так как надеялся, что сможет их «укротить».

«Я взял их с собой, чтобы проверить и установить, какого они рода. А затем вышло так, что эти предметы ополчились против меня. Странные зве­ри и монстроподобные бестии вырвались наружу, алчущие и кровожадные. Когда я поставил затем эти предметы на мою меза (стол со всеми предмета­ми, обладающими целительной силой), они изменились и почернели. Все эти приспособления начали кровоточить. Существа со страшными клыка­ми, из которых струилась кровь, вылезли наружу и требовали, чтобы я вы­дал им мою жену и детей. Я попытался выбросить их наружу. Я вымыл пред­меты святой водой и сжег их, так как с того дня, как я принес их, на моей крыше стал слышен шум, производимый, казалось, скачущими галопом ди­кими зверями. Они не оставляли меня в покое до тех пор, пока я не произ­вел своими мечами каббалистические движения, чтобы оказать противо­действие их нежелательному вмешательству... Эти принадлежности были бесполезны для меня. Это были принадлежности черной магии, предметы колдовства... И все это зло на протяжении столетий сохранилось только потому, что либо все эти предметы были «настроены» человеком соответ­ствующего рода, либо каким-то образом получили сами такую нагрузку...» (Sharon, 1980, S. 85).

Наряду с куэнта Эдуардо рассказывает также о «магнетизме», когда упо­минает силу человека. «Магнетическая сила есть нечто, живущее внутри человека... Поступки того, кто использует эту силу направленно, с умом и умением, могут привести к значительному, даже великому триумфу. Боль­шинство курандеро знают основополагающее учение о магнетической силе человека и элементов». (S. 82). Магнетический поток поднимается вверх по левой ноге, а по правой — вниз; тот же принцип действует в руках. Магне­тизм также, по Эдуардо, связывает между собой людей, отчего многие куран­деро при целении накладывают на больного руки. Вот пока все о влиянии силы. Мы накапливаем сообщения о том, что целительная энергия может проявлять себя и зримо, через синее излучение, синие языки пламени и огни. Винсон Браун {1974, 159) описывает церемонию использования паровой хи­жины. Фуле Кро рассказал ему, что если у кого-нибудь во время церемонии возникли бы плохие мысли, то, обыкновенно синие, огни стали бы оранжевы­ми. При появлении одного молодого белого человека, который некоторое вре­мя до того принимал участие в таких церемониях племени инипи, возникли оранжевые огни, — спустя какое-то время он покончил с собой.

«Затем Фуле Кро прочитал длинную молитву в Лакота под тихие звуки барабана, и, когда он начал петь, барабан зазвучал громче. Постепенно по­гасли все огни, и мы оказались погруженными во тьму. Трещотки, казалось, начали подпрыгивать вверх над полом и стали приближаться к потолку, который находился на высоте более трех метров. Пока они, страшно гремя, двигались, вокруг затянули странную бесконечную песню. Наконец, трещотки опять упали на пол, но продолжали тихо греметь. Внезапно я начал различать в комнате свет. Это был слабый синий свет, как от светящегося жука. Я помню, что меня охватило чувство большой радости оттого, что свет был синим. Он приплясывал и вскоре появился еще один, также танцу­ющий, и так продолжалось, пока комната не заполнилась блуждающими огнями. Один из них приблизился на расстояние 10 сантиметров от моего лица и парил передо мной, в то время как я глубоко дышал, а мое сознание было сконцентрировано на мысли о высоком духе. Затем я заметил, что эти огни подпрыгивали от пола до потолка и из одного угла в другой. Когда один из огней приближался к присутствующим, я секунду видел очертания лица в слабом призрачном отблеске, а темное лицо индейца имело еще выраже­ние отягощенности тайной. А я был чрезвычайно счастлив, так как все огни были синими, и ни один — оранжевым. Они, казалось, радовались и танце­вали под звуки барабана».

Несколько белых видели синие искры во время церемонии. Речь ни в коей мере не могла идти о галлюцинациях. Многие культуры распознают в этом синем свечении благоприятное предзнаменование удачных контактов с духами, богами или самостью. Лайел Уотсон (1976) сообщает, что индо­незийские племена утверждают, что в зависимости от настроения могут распространять вокруг себя нечто вроде дыма; при возникновении более сильных чувств вокруг тела возникает нечто вроде тени, которая соответ­ственно может приобретать различные цвета. Сибирские народы знают явление синего дыма. Для остяков синий дым, который, согласно их опыту, возникает над чародеем, является показателем его связи с духами (Pallas).

Манси говорят также о синем дыме, который образуется вокруг шамана и олицетворяет прибывающую божественную сущность. У ханты во вре­мя сеанса над шаманом возникает синий туман или дым (Suew). Мюллер описывает, что у ханты синий дым возникает в самый кульминационный момент шумного сеанса и воспринимается в этом случае в качестве проро­чествующего духа; окружающие отступают, а шамана валят с ног (авторы процитированы у Balasz, 1963, 64).

Вероятно, синее свечение возникает лишь в самих глазах, но не в действительности. Так, например, изменения магнитных полей вызывают электрические потенциалы, которые, воздействуя на глаза, воспринимаются как голубое свечение. Эти «магнетические просфены» возникают, когда через голову человека проходит переменное напряжение в 10-100 гц. О великой пирамиде Хеопса рассказывают, что она излучает бледно-голубой свет. Od-энергия барона Раихенбаха должна быть синей, так же, как и Orgon-энергия Вильгельма Райха.

Динсхах П. Гхадиали, исследователь индейцев, разработал метод лече­ния с помощью цветного света. Воспаления и инфекции должны излечиваться быстрее под воздействием облучения синим светом. Вильгельм Райх полагал, что мембраны красных кровяных телец содержат Orgon-энергию — при 4000-кратном увеличении у них наблюдается темно-синее мерцание.

Русский инженер Яков Наркевич-Тодко получил в 1890 году путем при­менения электрического заряжения электрографические фотографии. При этом были замечены странные синие огни, которые излучались живыми те­лами. Есть сообщения, согласно которым при открытии печи может выле­теть синий огненный шар. Объяснение этому существует. В дымовой трубе образуется статическое электричество, если неподалеку возникла элект­рическая буря. Электричество скапливается в печи и выходит в виде огнен­ного шара. Так называемое излучение синхротрона, возникающее за счет большого ускорения частиц и которое жестче, чем любое высоко дозиро­ванное рентгеновское излучение, проникающее даже в структуру молекул и атомов, — такое излучение так же дает синеватый свет.

Связаны ли приведенные здесь примеры друг с другом, остается неяс­ным. Очевидно, что световое излучение и шаманство, синий свет и изме­ненное состояние сознания связаны между собой. Синий свет и энергия целения, вероятно, едины.

16. Транстерапевтическая философия

                                  Сын человеческий, ты живешь среди строптивого племени, которое имеет глаза, чтобы видеть, но не видит, и имеет уши, гтобы, слушать, но не слы­шит.

Иезекииль, 12,2

Вместо одержимости богом он получил покой совести, вместо наслаждения — удовольствие, вместо убийственного жара — приятную телу температуру.

Герман Гессе. “Степной волк”

Если шамана из племени вахаэрама, народности миттельцерамса, посе­щает духовная сила, он должен благодарить за это Алахагала, бога-творца, так как, когда он спускается со среднего порога дома, его тень падает на шамана... (Roeder, 1948,71).

Я озаглавил последнюю главу “Тени всего сущего”. Первая тень — это представление о сдвинутом мире, мире шизофреников и шаманов, которых не отличают друг от друга. Мир теней я рассматриваю в этой главе как ис­тинно реальный мир, в моей модели мир поставлен с ног на голову. Второй тенью является дурак, представление о шамане как о святом дураке, живу­щем в парадоксальной плоскости бытия, в перевернутом мире. Он являет­ся одновременно и «антиматерией», и «черной дырой», которые существу­ют как мир теней, и как явление, которое обуславливает наш видимый реальный мир. Третья тень — это энергии жизни, невидимая движущаяся основа, тонко структурированные духовные субстанции, исходный материал, первичная материя («Prima Materia»). Итак, идея тени как метафоры, вскрывающей древнейшие истоки бытия — это центральный образ моей работы. В этой главе обсуждается уровень проработанности, исследованности нами понятия «тени» и проводится поиск возможности быть услышанным тем «целителем, который есть в каждом из нас». Вспомним детс­кую историю о Питере Пэне, который пытался поймать свою тень — такова история целителя.

Тень позади всего сущего обнаруживает нашу истинную природу. Ведь, действительно, тенью является само тело, сама жизнь, видимое. Мы толь­ко по незнанию перепутали местами ядро и оболочку, чтобы сделать нашу жизнь менее обремененной, лишенной двойственных толкований.

Целение исходит нe oт видимого мира, оно дается невидимым миром тени ". Этому миру принадлежит тонко структурированная часть нашего тела, наше энергетическое тело, видимым проявлением которого является физическое. "Страна теней является родиной шамана, здесь он «оперирует», делает «уколы», дает «лекарства». Мы мало знаем об этой стране, «квантовой сфере святого». То, что рассказывают нам об этом сами шаманы, их метафоры и картины, все это уже пропущено череГмозг и отшлифовано.

Я бы хотел остановиться на тех усилиях человека, которые направлены на достижение удовольствия не во фрейдистском смысле, но на обретение пол­ной свободы, на просветление, на стремление быть поглощенным «сияющим миром». Разрушение статус кво, нормального состояния сознания представ­ляется мне истинным трансцендентным импульсом, импульсом всякой эволю­ции культуры любого уровня и любой психической направленности. Игра, та­нец, песнопение, радость, любовь — все это проявления поиска состояния экстаза. Экстаз разрушает такое ощущение времени, когда все делится на фраг­менты; он «отменяет» такое время. В состоянии экстаза исчезает и устанавли­вающее границы пространство. Экстаз, транс, просветление, шаманские путе­шествия в потусторонний мир отменяют время. Время — наш величайший враг, опаснейшая из всех иллюзий. Но еще раз: что есть игра, встреча в кругу дру­зей, искусство? Каждая форма концентрации есть с рожденья заложенная в нас попытка поймать миг, сиюминутное состояние, момент бытия. Мгновенье не имеет времени, попытка продлить его до пределов вечности есть транс; про­длевая дальше это состояние, приходят к просветлению, когда человеческое бытие затухает совсем. Тогда человек превращается в «духовный вулкан», кло­кочущий постоянно, близкий к извержению. Клокотание и есть наш мир: скры­тые формы трансцендентного в видимой части — мирские и обыденные, в дей­ствительности же, святые и священные. Но как понимать “священный”— здесь я оставляю возможность для толкования...

Наука или искусство, игра или любовь — это все проявления одной един­ственной изначальной потребности, Мы бы могли пойти дальше в этом на­правлении. Возьмем самое простое чувство, стремление к уюту — и здесь просматривается зародыш поиска концентрации, устремленности внутрь себя, к жизни, основанной на внутреннем покое. Впрочем, это все весьма трудно выразить...

Само слово нам ничего не сможет дать, но в нем заложена формула, которой нужно следовать молниеносно. Возьмем такое понятие, как «увле­ченность». Это задача, поставленная перед самим собой. Это поиск проры­ва под покровом увлеченности наукой, искусством, семейной жизнью. Са­мой первой формой увлеченности, хотим мы того или нет, становится освобождение от собственного «Я», способность растворяться во всем. Су­ществуют только одни оковы: сознание собственного «Я». Поиск свободы «разлит» по всем жизненным проявлениям, он спрятан под шапкой-невидимкой, втиснут в смирительную рубашку. Он оборачивается то киношоу, то театральным представлением, то бешеной ездой на мотоцикле, то мчащейся в небо ракетой, словом, он в любой форме пьянящего состояния. Даже если нам не хочется с этим согласиться, факт остается фактом — дурман не ведает амбивалентности, дуализма добра и зла. Дурман избирает свой собственный жизненный принцип, свободный от какой-либо оценки, он ней­трален по отношению к понятиям добра и зла. Существует лишь единствен­ный континуум: растущая самоконцентрация. Чем ярче свет от «юпитеров сознания», тем сильнее тяга к дурману, к распаду собственного «Я», тем значительнее эволюционная продвинутость человека, тем развитее его вос­приятие, восприятие освободившегося от пространственно-временных гра­ниц. Это связано с ощущением времени. Как только возникает свобода от течения времени, возникает ощущение космической свободы, что является целью человеческого бытия, всякой отдельной воли и любого индивидуаль­ного развития, будь то осознанно или неосознанно. Это и есть основа для возникновения новой психологии — именно признание того, что психика является голограммой вне времени, каждый отдельный порыв есть отраже­ние всего бытия, а каждое действие, каждая мысль, каждое чувство есть выражение всеобщего точнейшего опыта. Если мы подвергнем человечес­кое общество анализу с точки зрения этого принципа, то мы наверняка при­дем к истинно трансцендентальной антропологии и социологии. Но вели­кое в малом остается от нас сокрыто; как и прежде, малое представляется мирским, повседневным, что является ложным заключением традициона­листов — на самом деле нет ничего мирского, но все лишь проявления святого, великого.

Со времен Просвещения развивающаяся наука подвергала осуждению все, лежащее у истоков, называя его примитивным, а все прошлое — архаич­ным. Сегодня мы обнаруживаем, что «примитивное» является первоосновой, истоком, вечно непреходящим, архаично лишь будущее. Прошлое и будущее пребывают в замкнутом кругу, связаны одной цепью. Психотерапия шама­нов — это терапия личности в целом, энергия тела. То, что шаманы выража­ют в цветных картинах — проявлениях их существования в природе, — то многие физики и исследователи выражают в виде таблиц и кривых. Но и те, и другие имеют в виду не совсем одно и то же, так как мы находимся еще в самом начале исследования богатейшей структуры шаманского мировоспри­ятия, его путешествий через бесчисленные неизвестные нам духовные миры. Существует множество универсумов духовной и физической природы, и мы лишь один из них. Целение шаманов принадлежит иным пространствам, ино­му времени, другим энергетическим измерениям; если мы захотим последо­вать за этими картинами, то сможем пробиться к этим другим пространствам. Однако, чем дальше мы следуем за шаманом, тем скорее он удаляется, зани­мает позиции по ту сторону горизонта нашего понимания, обволакивает нас совершенно, подавляя суженное мышление в рамках нашего «Я», нашу жаж­ду знании. Вероятно, кто-нибудь из читателей может подумать, что я уже рассказал здесь что-то о целении — ошибаетесь, это лишь самое начало, лишь предисловие к вступлению в область целения, которая так и остается здесь скрытой, лишенной истинного имени, которой, насколько я знаю, никто еще до сих пор не занимался и которую еще никто не описывал. Это история на­чала мира, создания человека, развития основного закона человеческого бы­тия, возникновения болезни и смерти в том виде, в каком об этом рассказы­вают мифы. Здесь мы «нападаем на след» истинного шаманского знания. Древние шаманы творили у начал времени, когда еще существовали истин­ные демиурги, которые были в контакте со всеми живыми существами, веща­ми и божествами. Довольно странно, но сегодня, когда культура шаманов, медиумов и сама целительная сила совершенно пришли в упадок, мы реша­емся заложить новое начало. Современные шаманы, физики хватаются за звезды, за другие универсумы, итдут связь с «богами». Это общечеловечес­кий, планетарный процесс, при котором наша разрушенная и умершая куль­тура и наука вновь начинают действовать. Древний шаман стоял у начала развития человечества. И он же будет стоять у его конца, хотя бы и в одеянии физика. С помощью технических средств, с помощью парафизики и кванто­вой механики мы постигаем паралогические, парадоксальные процессы все­го живого, мы сталкиваемся здесь со старыми шаманскими символами и муд­ростями, они попадают на свет в новом обличье, в рамках определяемой интеллектом культуры.

Почему сегодня архаическое вновь возникает из тумана, заволакиваю­щего начала истории? Потому что после долгого странствия по запутанно­му пути, мы вновь обрели дорогу к дому. Мы приближаемся к цели и к пун­кту отплытия, мы возвращаемся к родным истокам. Паруса подняты, турбины работают, приводимые в движение силой духа, а не механически­ми двигателями. Теперь все будет возможно...

Я хотел бы продемонстрировать лишь несколько современных физи­ческих набросков развития мироздания, чтобы противопоставить их кар­тине мира шаманов и показать, насколько становится близка наша наука представлениям шаманов. Когда и где окончательно встретятся и объеди­нятся два мира представлений еще неясно, но совершенно ясно, что это произойдет.

Лауреат Нобелевской премии англичанин Брайан Джозефсен рассуждает в 1975 году о возможности существования параллельных, не соприкасающихся с нами миров, которые, с его точки зрения, мы не воспринимаем, так как они “отфильтрованы” нормальным сознанием; однако, благодаря определенным техникам, они могут стать видимыми. Картину мира, обла­дающего шестью измерениями, разрабатывает теоретик Бурхард Хайм. Она основывается как на теории относительности, так и на квантовой механи­ке. Структуры высших измерений, которые могут проникать в наш мир, они называют «синтроподами» или тенями многомерных структур. Французс­кий естествоиспытатель и философ Тейяр де Шарден придерживается мне­ния, что по ту сторону материального универсума существует «психичес­кий космос», находящийся за пределами нашего чувственного восприятия, некий не подлежащий измерению универсум, внутри которого для более продвинутых в развитии, нежели наша, галактических культур можно най­ти путь к высшим, не ограниченным временным и пространственным изме­рениям. Об открытии пути к нейтральному по отношению к понятию вре­мени сверхпространству, говорит Джон Арчибальд Уилер из Принстонского университета, а также о так называемых космических «червоточинках», ко­торые по своим размерам на 20 порядков меньше, чем элементы атомов. Все пространство, по его словам, пронизано дырочками, которые связыва­ют нас со сверхпространством, существующим с нами бок о бок. По модели Уилера, наш мир, наш психический универсум, лежит на ободе колеса, на его изогнутой поверхности. Отверстие в нем и являет собой сверхпрост­ранство. Эта идея принималась во внимание уже в эйнштейновских и розенских, так называемых, энштейновско-розенских мостах, где речь идет об искривляющих пространство туннелях, по которым можно преодолевать расстояние без учета времени.

Астрофизик Джон Гриббин поселяет наш универсум на поверхность надувающегося баллона, который, как он полагает, растягивается, чем объясняет тот факт, что галактика удаляется от своего центра со скорос­тью, близкой к скорости света. Отражением внешней оболочки баллона, на котором мы находимся, существует с его внутренней стороны универсум, некий антимир, который отличается от нашего противоположностью заря­да и обратно направленной стрелой времени. Николай Козырев, один из наиболее выдающихся советских астрофизиков, признавал также существо­вание миров, зеркально нас отражающих, сохранивших, однако, полностью категорию каузальности. Кроме того, Козырев хотел показать своими экс­периментами, что время обладает определенным качеством не только субъективного, но и объективного характера. Он рассуждает о плотности времени, его интенсивности и энергетических качествах. И если это дей­ствительно так, то это квазиматериальное время оказывает влияние также на материальные структуры. Тем самым психические структуры существу­ют не только во времени, но также и при участии времени. Вещи, таким образом, воздействуют друг на друга через время. Благодаря каждой материальной интеракции, время растягивается или сжимается вновь, что Козырев пытается доказать своими экспериментами. Он приходит к выводу, что время растягивается за счет внутренних причин, а ускоряется за счет внешних воздействий. Информационный обмен между системами происхо­дит с участием времени, а именно времени, стоящего на нулевой отметке. По его мнению, зная это, можно объяснить такие проявления психики, как телепатия. Таких же взглядов придерживается и Шарль Мезе, американс кий физик-теоретик, который предполагает, что время является причиной высвобождения всех энергий.

Одним словом, «в один прекрасный день, когда наука начнет занимать­ся изучением нефизических явлений, она за десятилетие продвинется зна­чительнее, чем за все предшествующие десятилетия своего существования», как утверждает Николай Тесла, один из величайших гениев среди физиков. Вероятно, здесь и должны будут встретиться физики и шаманы. И столь многообразная парадигма западного духа, идея эволюции человека совершенно растворится в философии будущего. Фридрих Ницше рассматривал человека как мост, как соединяющее звено, а не как завершающую инстан­цию, а Догэн, великий мастер дзэн средневековой Японии, выразил это еще более недвусмысленно: “Ты забрался на вершину стометрового столба — и вот теперь идешь дальше”. Куда же нам двигаться дальше, если мы, по Ниц­ше, пройдем по мосту-человеку или, когда столб, по Догэну, первая сту­пень к просветлению уже кончатся? По Ницше, — в сверхчеловеческое, по Догэну, — в воздух, в нематериальное.

Я утверждаю: эволюция — это историческая парадигма. Идея эволю­ции, как концепции трехмерного измерения, лишается смысла, как только мы покидаем область наглядного. Эволюционистское мышление исходит из единого времени, из единого истинного существующего, пронизывающего весь универсум времени. Эту наивную мысль развенчивал в свое время еще Льюис Кэррол, когда давал своей Алисе возможность пережить все вели­кие парадоксы времени,

«Но в нашей стране, — сказала Алиса, по-видимому, с трудом пере­водя дыхание, — попадают, как правило, в какое-нибудь другое место, когда долгое время бегут так быстро, как мы это сейчас делаем». «Стран­ная разновидность страны, — заметила королева. — У нас, наоборот, надо бежать изо всех сил, если хочешь остаться на том же самом месте. А если ты хочешь куда-нибудь в другое место, ты должна бежать вдвое быстрее» (1963, 44).

Шаманы совершают путешествия между двумя мирами, из нашего в потусторонний, они люди, принадлежащие двум мирам. Составленные ими карты и наброски потустороннего мира остаются образными, проникну­тыми человеческими ощущениями. Современная физика, напротив, конк­ретна, лишена наглядности и совершенно недоступна обыденному пони­манию. Вид универсума, который предлагает нам физика после того, как мы покинем столб Догена, потрясает, в нем все человеческое ставится под сомнение. Шаманы и физики подходят здесь очень близко друг к дру­гу. Артур К. Кларк, ученый и писатель-фантаст, высказывается следую­щим образом: «Каждую в достаточной степени прогрессивную техноло­гию нельзя отличить от магии..». А великий психолог Карл Роджерс замечает: «Высшее научное знание подобно мистическому вершинному ощущению..».

Эволюция — это идея, порожденная трехмерным мышлением при линейном одномерном понимании времени. Безусловно, наивная теория. На­против, математика и физика и шаманская картина мира предлагают многомерные параллельные универсумы и голографический кocмос, в котором эволюция является лишь одной возможностью из многих. Инволюция, другие временные универсумы, которые подчинены другим временным отно­шениям, это другие возможные реальные миры.

Ральф Вальдо Эмерсон сказал: «Мы существуем в последовательнос­тях, в более мелких отрезках, в частях, в частицах. В то же время в людях есть душа, мудрая тишина, универсальная красота, для которой все части и частицы в равной степени направлены друг на друга». Альберт Эйнштейн утверждал: «Для нас, убежденных физиков, это деление на прошлое, настоящее и будущее есть ни что иное, как иллюзия, хотя и достаточно устой­чивая (21 мая 1955 года, из письма). Профессор физики из Оксфорда Род­жер Пенроуз сказал: «...может быть, что те вещи, для которых время реально существует, являются чем-то вроде проростков более глубинного слоя реальности, где, в определенном смысле, время для всего останавливается?» (Temple, 1982, 244).

Нормальным состоянием универсума стало бы, по мнению Пенроуза, отсутствие массы, и все изначальное, первичное было бы лишено ее, а про­изводные вещи, вещи второго уровня, были бы «награждены» массой. Ма­терия понимается здесь, стало быть, как тень реальных.миров.

Этот универсум кажется более похожим на сновидение, чем на мир при­вычных «суровых фактов». «Мы не владеем нашими сновидениями, но наши сновидения видят нас», — считает Давид Купер, представитель антипсихи­атрии. А Нильс Бор сказал в одном разговоре: «Ну, в общем можно было бы сказать, что мы не сидим здесь и пьем чай, но что это нам только снится» (Weizsaecker, 1971,424).

А наша Алиса:

«Таких сновидений я еще не видела!» — сказала она себе. — Внешне мы все образы одного и того же сна. Я лишь надеюсь, что это мой собственный сон, а не сон Красного Короля! Я совсем не хочу быть образом сновидений других людей, — продолжала она уныло. — Лучше мне пойти к Красному Королю, разбудить его и увидеть, что тогда случится» (Carroll, 1963, 113).

Универсум более фантастичен, чем мы можем себе представить, поэто­му мне хотелось бы крикнуть вам вместе с Кекуле, увидевшим во время сно­видения формулу бензольного кольца: «Давайте помечтаем вместе, джен­тльмены!»

Парадоксы времени и миры, возникающие в сновидениях — все это на­ходится по ту сторону жестко определенных состояний собственного Эго и линейной теории эволюции. «Фантазия существеннее знания», — утверж­дал по этому поводу Альберт Эйнштейн, а его коллега Фрайман Дайсон до­бавляет: «У рассуждений, которые кажутся безумными только на первый взгляд, нет перспективы!» Давид Купер высказывается еще резче: «Буду­щее безумия — это его конец», имея в виду его «превращение в универсаль­ную творческую энергию, а это и означает его качественное преобразова­ние» {1978, 132).

Что такое целение, где оно должно начинаться и где заканчиваться? Пытаемся ли мы лишь избавиться от соматических заболеваний и сгладить психические недостатки? Или мы ищем чего-то большего? Следует ли ле­чить лишь то, что и общей медициной, и психиатрией характеризуется как болезнь? Безусловно, первая ступень называется целением тела и психи­ки. Второй ступенью является целение «состояния собственного «Я». Здесь мы открываем себе плоскости трансперсонального, транстерапевтическо­го. На этом уровне целением называется расширение восприятия и сферы коммуникации. Признаками раскрывающего новые возможности мира ста­новится существование в нем многих миров и различных существ, голографическая матрица бытия, парапсихические энергии...

Шаман передает нам не только новые способы целения, он является примером для любого из нас: он олицетворяет наши неиспользованные воз­можности. Сделать его способности, его мироощущение доступным любому человеку — вот задача психологии будущего. Как это будет достигнуто, во многом остается еще неясным; я высказал здесь лишь некоторые сообра­жения по этому поводу.

Целение в родовых культурах обладает совершенно иными, по сравне­нию с нашими, измерениями. Для шамана целение означает трансформа­цию, а не просто лечение некого недуга. Его цель — принципиальное «изменение полярности» бытия. Поэтому целение означает для него, повто­рим за Ницше, «переоценку всех ценностей» до достижения «сверхчелове­ческих». Условием успешного целения является распутывание понятийных узлов нашего мышления; познание мира вне бремени понятий — вот его цель. Вера в истинность понятий, в то, что они есть реальные сущности, а реальные сущности — это то, что выражают понятия, — вот первая иллю­зия, подлежащая трансцендированию. Опыт постижения «мира, лишенно­го языка», принадлежит изначально сфере психологии шаманов. Эмману­эль Сведенборг, величайший из всех западных визионеров и «шаманов», сказал: «Я нахожусь сейчас впервые в таком состоянии, когда я ничего не знаю и когда все, прежде составленные мной представления, покинули меня, что означает начало любого учения. То есть сперва надо вновь сделаться ребенком и получить знания от кормилицы буквально влитыми в рот так, как это происходит сейчас со мной» (Dusen, 1974, 49). От нас в значитель­ной степени остается сокрытым то, насколько мы привязаны к слову и его значению. Для нас невозможно воспринимать мир иначе, чем через поня­тие, при этом совершенно неважно, каким содержанием наполнено слово. Хумпельпумпель (Шалтай-Болтай! -М.Р), одно из тех странных существ, которых Алиса встречает в Зазеркалье, говорит по этому поводу:

«Если я употребляю слово, оно имеет то значение, которое я избираю для него, — ни больше, и ни меньше» (Carroll, 1963, 116). Особенно точно выявляет эту мысль встреча Алисы с оленем:

«Пожалуйста, не мог бы ты мне сказать, как тебя зовут? — сказала она нерешительно. — Может быть, мне это немного поможет».

«Я скажу это тебе, если ты еще немного со мной пройдешь, — сказал олененок. — Здесь мне не вспоминается мое имя».

«Так они прогулялись вместе по лесу. Алиса нежно обвила олененка за мягкую шею. Когда они достигли второго леска, олененок внезапно вырвал­ся из рук Алисы и сделал прыжок по воздуху. «Я олененок, — закричал он в восторге. — А ты? Ах, моя милая, ты же человеческое дитя!» Его прекрас­ные карие глаза приняли испуганное выражение, и в следующее мгновенье он, как стрела, умчался прочь» (Carroll, 1981, 64).

Обобщим все сказанное о философии тени.

1. Первичная материя I (Prima Materia) отбрасывает тень. То, что мы называем субстанцией и жизнью, все это лишь тени миров высших измерений, это отражения, отпечатки ног, эхо безбрежного. Жизнь мы определяем, вслед за шаманом, как поиск сущностного, как процесс инициации целителя. Это древней­ший парадокс шаманства.

2. Как тело есть выражение генофонда, а обо­лочка — выражение ядра, так и жизнь есть выражение стремления дос­тичь истинной родины. Мы находимся вдалеке от родины". Мы «выродившиеся сущности» нашего истинного мира. Как потерпевшие кораблекрушение, мы оказываемся у берега иллюзий. Формулируя иначе, врожденный импульс и человеческий инстинкт ищут экстаза, дурмана, наполненности кипучей энергией, ищут измененных состояний сознания, ищут симбиоза, синэстезии, синэргии, шаманских инициации. Это наша форма воспоминаний о «родине». По этой причине шаман — истинный человек, открывающий свои потенциалы. Мы же забывчивые, вытесняю­щие собственную родину существа, тени.

3. Существует некий контину­ум, иерархия сознания: это микро-, макропринцип, принцип космической голографии. Как в большом, так и малом: всякое духовное волнение, вся­кое ощущение — это выражение в миниатюре «совместного парения со всем вместе». Чувства — это выражение тонкой космической гармонии. Терапия шаманов делает эту способность совместного ощущения еще бо­лее интенсивной и приближает нас к трансматериальной коммуникации со всеми ее формами и сущностями.

4. Древняя терапия шаманов — это терапия будущего. Современное архаизируется, древнее, изначальное становится все более современным. Атомная физика, исследование энер­гий и непосредственное шаманское ощущение целого сообщат трансцен­дентное мироощущение технологии «железного», механической технике и нашей обюрокраченной религии, несущей наслоения светской культу­ры, создадут психофизику жизни. Признаки шаманства сделаются край­не современными, в то время как механическая технология устареет; за­чатки будущего и в одном, и в другом заключат союз.

5. Шаманы постигают универсум из четырех миров. Они вступают в контакт с существами дру­гих сфер и отправляются в путешествия к плоскостям бытия квазимате­риального происхождения. Современная физика говорит в этом случае о параллельных мирах, антимирах, зеркальных мирах, энергетических из­мерениях. В субатомарном и макрофизическом измерении разрушается столь любимый механистическими материалистами дуализм духа и матери. “Материя - это застывшая энергия”, — утверждает Альберт Эйнштейн, а Исаак Нью­тон спрашивает себя в своей оптике: “Разве невозможно представить, что материя и свет превратятся друг в друга?” Мы должны считать все отно­сительным, мы находимся у коперниковского переворота: центром явля­ется не земля, не солнце, не еще какая-то далекая галактика — центр по­всюду. Человек есть ничто в рамках гипотезы множественности миров и несет в себе любые возможности. Шаманское сознание позволяет рас­крыть генофонд духа, открыть двери в другие космические универсумы.

6. Время кажется золотым ключом, великой мистерией. Время мыслится как квазиматериальное, как некая сущность, как все соединяющий воедино связочный материал. Тем самым время не внесущностно, оно есть сама жизнь. Нет ничего, кроме времени. Мы существа, путешествующие во времени. «Умные люди, — говорил путешествующий в машине времени Г.Уэллс, — совершенно точно знают, что время — это разновидность про­странства и наоборот».

Пси-феномены, с которыми имеют дело шаманы, вероятно, феномены времени. Шаман манипулирует временем. Вопрос о времени — это древ­нейший вопрос, который определит будущее человечества.

7. Эволюция — это миф, спекуляция, которая кончается в тупике трехмерного мышления, Прямые линии, линейность, геометрия Эвклида, причинность — все это реально существует, но, вероятно, лишь как локальный феномен, локаль­ная иллюзия. В любом случае идея эволюции имеет мало шансов в универ­суме множественных миров. Антипатия родовых культур к линейному мыш­лению и поведению пользуется дурной славой, она принесла им звание «примитивов». В наше время все это меняется: примитивы мы сами, имея в виду наше незнание. Так как Хронос все покоряет, существуют универсу­мы, движущиеся в обратном направлении, во временном отношении более «растянутые» или более «сжатые», чем наш. Вероятно, есть все, что мысли­мо, и даже то, что немыслимо.

8. Наши сны сами «смотрят» нас, – сказал я. Кто спящий и кто персонаж сна? Кто реальнее? Никто этого не знает, ибо Серен Кьеркегор сказал: «Перед богом человек вечно не прав». Мы не мо­жем высокомерно рассуждать о том, что есть галлюцинация и что — реаль­ность. Это делает лишь наивный материалист. Когда шаман «уходит» в измененное состояние сознания, многие культуры говорят о «сновидении». В ближайшем будущем наши сновидения станут более насыщенными, при­мут причудливые формы.

9. То, в чем мы нуждаемся, это не пребывание в больничном стационаре, не психотерапия традиционного рода, но это шко­лы шаманства, общества знахарей, возможность инициации, транстерапев­тические методы. Будущее терапии — и этому мы учимся у шаманов — это трансформация сознания, которая обещает непосредственное исцеление. И это вновь означает установление контактов с другими уровнями бытия, с другими сущностями, со смертью, с потусторонним миром, с миром мерт­вых. Всякая форма сознания может меняться, каждый может стать целите­лем, научиться видеть святое. Целить — означает постичь святое бытие, стать проводником святой сущности — только и всего. Но именно потому что это так просто, это столь тяжело нам дается.

10. Целение заложено в самом ходе истории, заложено в судьбе этой планеты, на которые не может влиять отдельный человек, но которыми определяется степень его приоб­щенности к целительному началу. Это метаперспектива целения, которой подчинены все обычные процессы целения. Это измерение закрыто от на­шего опыта; шаман же узнает о нем во время своих путешествий в сверх­пространство. Древние мифы указывают на вырождение человечества в те давние времена. После этого мы не претерпели никакой эволюции, но лишь деградировали. Бытие в согласии с целительным благим началом пошло на убыль. А сегодня, после окончательного истребления шаманских культур и ослабевания силы шаманов, мы находимся у конечного пункта истории; духовная сила почти полностью улетучилась. Многие народы ожидают заката своих культур, а это значит нового рождения человечества, так как на самой нижней ступени развития культуры должен возникнуть новый ее взлет. Традиционные народы и шаманы ожидают своего нового рождения, чего нельзя добиться иначе, чем через страдания, катастрофы, разрушения планеты — у дверей стоит новый век. То, чего нам следовало бы ожидать, — это мировой хаос, кризис и в зависимости от позиции — очищение, внут­реннее и внешнее.

Эпилог

История науки — это история искаженного ви­дения.

Шивас Айрон

(Michael Murphy, Golf in the Kingdom, 1976)

Белый человек лишь имеет то, чем черный человек сам является

Раскрепощенная сила атома изменила все, не        только наш образ мышления, и вот мы движемся навстречу беспрецедентной катастрофе. ... необходим новый тип мышления, если человечество хочет жить дальше и продолжать разви­ваться.

Альберт Эйнштейн

Мы заключены в старую духовную оболочку, мы проявляем себя то в готических формах, то в барочных, ведем себя то как схоласты, то как гноcmuки, то как импрессионисты, то как экспрессионисты в этом мире, который давно требует совершенно иного стиля мышления и иных взглядов.

Вильгельм Мюльман. Расы, этносы, культуры (1964, 45)

Западный дух, по неведению, соединяет знание с рациональным позна­нием. Познание считается синонимом рационализма. Иррационализм рас­сматривается как поддающийся рациональному толкованию, но непонят­ным и непостижимым остается для нас иррационализм рационального. Еще до того, как ученый препарирует “примитивный” миф, его самого уже давно настиг миф цивилизации и подверг вивисекции и секации. Я вспоминаю о хирурге Бертрана Рассела, делавшем операцию на мозге: он видит в мозгу своего пациента только то, что происходит в его собственном. Видит ли кора головного мозга этнолога лишь «примитивы», потому что сама примитив­на? Теория или мировоззрение, которые упускают возможность искать отрицание самих себя в метатеории высшего измерения, которые считают излишним исследовать собственное культурное сознание, уже не являют­ся в значительной степени наукой в истинном смысле слова. Мы должны задать вопрос, создает ли наука в самом деле знание или добывает лишь то, что способствует ее самоутверждению?

Величайшей революцией нашего столетия является революция сознания. Будущие исследователи посмеются над нашей борьбой за признание этого очевидного факта, но пока мы только собираемся «поймать краешек» нашего собственного сознания. Мы собираемся вытащить себя за волосы из болота исторической парадигмы исследования антисознания. До сих пор не существует глубокой критики нашей позиции по поводу антисознания, проводимой на основе транскультурального сопоставления, и существовав­ший до сих пор антиэтноцентризм особенно не утруждал себя: он осуждал очевидные несправедливости колониализма и эволюционистской теории, однако истоки нашего этического поведения он не рассматривал, поэтому до сих пор существует весьма приблизительная идея культурного самовы­ражения. Собственная сущность остается полностью завуалированной, а представление о культурном самоанализе — непознанным.

Не то, чтобы наши исследователи просто «отмахивались» от мира ма­гии или безнадежно его замалчивали, нет, ему находится применение, как и другим вещам. В своей книге «Магия. Социально-научная контроверза по поводу понимания чужого мышления» Киппенберг утверждает еще в 1978 году: «Задачей этнологов должно стать разрешение путаницы примитивно­го мышления». Непоколебимой остается на сегодняшний день тенденция идентифицировать чужое, иное мышление с неверным. Даже те исследова­тели, которые испытывают симпатии и способность вживания в сферу чу­жого духа, не могут подняться до того, чтобы суметь говорить об альтернативном способе мышления. Леви-Стросс замечает по поводу примитивного мышления: «Оно, разумеется, всегда остается иным, нежели научное мыш­ление, и, в определенном отношении, отстает от него» (1980, 29). Мифами также охотно пользуются для характеристики ограниченности мышления примитивных обществ — например, когда Леви-Стросс видит в мифе воз­можность «для примитива» получить власть и контроль над окружающей средой, а уже в следующее мгновенье осуждает это как иллюзию, чтобы в конечном счете противопоставить научному мышлению. Как открытие ост­рова Таити было использовано больше как повод для проведения критики собственного сексуального пиетизма, в то время как самим Таити уже мало интересовались, так же и миф о примитивном мышлении всегда «желан­ный гость» в обители науки. Тот, кто неохотно распознает свое отличие от других, способствует тем самым его пышному развитию. Для того чтобы светиться в юпитерах эволюции, наша наука нуждается в примитивном визави, в неразвитом предшественнике — едва ли это является доказательством ее силы. Искусственно созданный дуализм примитивного/цивили­зованного, магии/науки напоминает, скорее, пошлую кинобалладу о доб­ром и злом герое, нежели прочный костяк археологических раскопок.

Мы полагаем, что другое мышление для нас неприемлемо. Мы рассмат­риваем использование понятия «мышление» по отношению к «примитив­ному» мышлению как великодушную уступку, чрезвычайно прогрессивную и теоретически рафинированную. В действительности же «примитивное» мышление не более странно, чем наше собственное, лишь его содержатель­ные субстанции и адресаты совершенно иные. Не существует никакого ма­гического мышления, только магическое мировоззрение, и оно проходит через всю античность и средневековье, а в некоторых современных спиритуалистических философиях оно присутствует даже сегодня. Запутанный поиск некоторыми учеными «примитивного мышления» в традиционных обществах есть не что иное, как поиск просчетов в самой западной системе мышления. В своих наиболее существенных чертах мышление родовых куль­тур мало чем отличается от мышления современных западных культур. Раз­личие обнаруживается при взгляде на мир с позиций религии, так как рели­гия перестала являться для нас фактором, определяющим степень власти и само ее существование заменила экономико-материалистическая форма существования. Миф об «ином мышлении» показывает несостоятельность и порочность составленной нами картины мира, которая больше не способна постичь природу как некое живое, единое целое. Тот, кто не может этого делать, вполне естественно должен возмущаться «примитиву». Дискрими­нация «иного мышления» поэтому является не вопросом этноцентризма, но скорее реакцией, потерявшей связи с древними природными корнями культурой, на ее контакт с культурой первобытной, естественной: здесь сталкиваются друг с другом любовь к природе и ненависть к ней, здесь про­тивостоят друг другу отчуждение от жизни и интенсивное погружение в нее. В противоположность теориям «примитивного» мышления транспер­сональная антропология обнажает те области сознания, которые в значи­тельной степени утрачены нашей культурой со времен просвещения и ко­торые считались совершенно исчезнувшими в современной фазе нашей цивилизации. Я говорю о тех состояниях сознания, которые имеют для нас «привкус» иррационального, истерии, патологии, мифа, в других же куль­турах им приписывается жизнетворящее, экзистенциальное значение. Трансперсональная антропология рассматривает себя в качестве науки, которая применяет новые, дальновидные методы к незамеченным класси­ческими теориями проявлениям человеческого духа и которая утверждает, что человек располагает возможностями сознания, которые не могут вмес­титься в рамки «психологического горизонта», поведенческой теории, пси­хоанализа или глубинной психологии. Трансперсональная наука не представляет ту западную инспирированную монопсихологию, которая полага­ет изучить все культуры с помощью викторианских и механистических моде­лей. Эвристически ценными понятиями трансперсональной антропологии являются «альтернативные состояния сознания» и «трансперсональное». Трансперсональное означает сферу собственного Эго, которое перешаги­вает за пределы индивидуально центрированного существования и входит в ареалы сознания, которые предоставляют во временном, пространствен­ном и материальном плане значительно большие возможности. В нашем обществе большинство людей познают лишь то Эго, которое ограничено частным, крайне узким универсумом. В примитивных обществах, напротив, существует выходящий за пределы собственного Эго интенсивный контакт с метаперсональными сущностями и транспсихическими силами высшей самости. Игровое пространство человека родового общества значительно шире и многомернее того, каким обладает человек западного мира. Транс­персональная антропология устанавливает отношения нового характера со сферой сверхсознательного. Она не обнаруживает здесь больше каких-либо символических миров и не использует никаких культурно-релятивистских толкований. Она отдает должное транспсихической сфере, как если бы она была реальной и связанной с проблемами действительности и выживания, подобно тому, как с ней связан повседневный, поведенческий и психичес­кий репертуар. Она относится к утверждениям традиционных обществ о возможности активизировать высшие формы сознания не более как к мета­форе или названию фактов культуры и показывает, что современное иссле­дование сознания в значительной степени приходит к тем же результатам. Фантастически богатый мировой опыт, сублимированный магией, представ­ляется новым поколениям исследователей альтернативным состоянием со­знания, открывающим латентные психические функции. То, что представ­лялось нам фантастическим и примитивным, было недостатком методологии, «урезывающей» себя и несовершенством теории познания. Нам следует сказать, что современная наука решилась после долгих блуж­даний по ложному пути теоретизирования распространить свои интересы (основываясь на нейропсихологических исследованиях) на те области сознания, которые тысячелетиями принадлежали традиционному сознанию. Сегодня речь не о том, чтобы просто охарактеризовать, какие особые обы­чаи поддерживаются данным народом или какие магические представления он разделяет, но о том, чтобы доказать в свете новейших исследований ре­зервов сознания их практическую жизненную ценность — выявить основу, которая разрушает рамки антропологического нейтралитета и приводит антропологию в соответствие с уровнем современного развития других наук. Особенно нуждается в обновлении этнология религии, которая пребывает в состоянии «перестарения» из-за своей «непоколебимой сохранности» по отношению к современным исследованиям сознания. Также дела обстоят с традиционной этнологией, так как ее застывшая научность не позволяет делать каких-либо заключений и проявлять необходимую активность. Вре­мена кабинетной этнологии с периодически возобновляющимися «полевы­ми работами» ушли в прошлое. Этнология включилась в борьбу за родовые культуры, которым многое угрожает, а также принялась защищать другие культуры от нас самих, с тем чтобы восстанавливать самих себя и нашу цивилизацию, используя новые модели жизни.

С трансперсональной антропологией все обстоит иначе, нежели с тра­диционной антропологией. Если классический этнограф смотрел на шама­на извне, использовал его как информанта, делал наброски по поводу риту­алов и фиксировал телодвижения во время транса, то сегодняшний этног­раф поставлен перед гораздо более сложными проблемами: ему надо вы­полнять не только прежние задачи, но и пытаться самостоятельно проникнуть во внутренний психологический универсум, в альтернативные состояния сознания духовного человека, который живет, руководствуясь совершенно иными логическими и пространственно-временными критери­ями, нежели те, которые в состоянии представить себе нормальное науч­ное сознание исследователя. Проблемы, которые возникали перед антро­пологией при интерпретации ею магического мышления, представляются нам сегодня проблемами коммуникации различных способов ментального функционирования. Наше сознание существует не только в пределах эвк­лидово-ньютоновской познавательной структуры — эта модель воплощает лишь некое особое состояние, которое заняло в жизненном пространстве западного человека неоправданно важное место.

С развитием материалистических представлений о мире к многим выс­шим формам сознания человека стали относиться без должного уважения и начались весьма неприятные столкновения науки и магии. Конфронта­ция научного и магического сознания сегодня все больше утрачивает силу. Пионеры былых исследований между тем сами «катапультировали» в об­ласть, близкую традиционным представлениям о мире. Прошлое и будущее оказались идентичными друг другу. Речь идет лишь о том, чтобы детально показать, что человечеству пришлось использовать в начале своего существования альтернативные состояния сознания, чтобы иметь возможность выжить. Рациональный стиль исследования порождает из самого себя по­нимание необходимости дополнительных способов исследования. Как клас­сическая физика трансформируется в релятивистскую физику, точно так же нормальное состояние сознания постигает свою собственную ограни­ченность и начинает рассматривать себя лишь как ступень на пути к много­образным формам сознания. Сегодня требуется акт самозабвения для вступ­ления в новую плоскость познания. Рациональный способ мышления рвется к вершине и вот-вот окончательно обоснуется в сфере познания, беспово­ротно утверждая собственную деструкцию.

Сознание остается в стабильном состоянии, когда не отвлекается на колеблющие его моменты восприятия. Каждое состояние сознания стремит­ся сохранять равновесие, каждый стремится к обретению возможно боль­шей ясности в своих принципах и вытесняет все мешающие формы воспри­ятия. И как каждое состояние сознания нуждается для своих трансформаций в целом ряде меняющих сознание конкретных обстоятельств, так же и наша стабильная парадигма сознания или господствующая научная теория раз­рушаются лишь тогда, когда возникает достаточно дестабилизирующих аль­тернативных факторов — мы сейчас подходим как раз к этому моменту. Мы находимся сейчас перед возможностью второго коперниковского открытия, перед глобальной революцией сознания. Каким образом знание альтернативных состояний сознания влияет на нормальное сознание? Воспомина­ния о трансперсональных символах, паранормальных контактах, контакты с сущностями нечеловеческого происхождения и т.д. — все это сохраняет­ся, лишь определенным образом трансформируясь, в нормальном состоя­нии сознания. Человек держится за проявления духовного и пытается при­близиться к ним через ритуал, из которого вырастает религия с ее общим контекстом. Религия и магия — а магия есть не что иное, как постижение трансперсонального измерения — берут свои истоки из измененных состояний сознания. Законы магии— это законы высших сфер сознания. Наша этнология пытается овладеть магическими сферами с помощью средств обычного интеллекта — попытка, приводящая к неудаче, так как невиди­мая магическая стена и отфильтрованный нормальным сознанием мировой опыт препятствуют вхождению в другие сферы сознания и понуждают тол­ковать магические закономерности с точки зрения закономерностей соб­ственного рационально-каузального мышления. Заложенная в представле­ниях «примитивного» мира критика западной культуры еще ни разу не пыталась обнаружить себя. Хотя к традиции многих социально-философс­ких течений и принадлежит критика цивилизации, до сих пор еще никто не отваживался поставить магически-религиозную картину мира в пример ме­ханистически-материалистскому его толкованию. Здесь же это должно стать нашей целью при поддержке самой западной науки. Парадокс состоит в том, что наши современные психологические и физические знания самым нео­жиданным образом все больше приближаются к представлениям традици­онных обществ. А трансперсональная наука, после того как микрофизики начинают заговаривать о единстве физического мира и сферы сознания, делают последний шаг и разрабатывают широкий спектр форм сознания: от простых состояний собственного Эго до близкого мифологическому обре­тения единения со всем бытием. Общей характерной чертой альтернативного состояния сознания является его направленность на обретение един­ства, независимо от того, вызвано оно психотропными растениями и гриба­ми, молитвой, танцем, пением, медитацией, использованием аскетической техники, такой, как пост, лишение себя сна, самокастрация. Результатом всякий раз становится нарастание духовных связей и взаимовлияний вещ­ного мира, в котором обычно все представляется нам обособленным друг от друга. Разница между изменением сознания, которое вызвано применени­ем простых психоделических таблеток или мистическим ощущением един­ства всего сущего, состоит лишь в степени интенсивности, но не в самом принципе возникновения этого ощущения единения, который прослежива­ется на всех уровнях трансперсонального сознания. Ощущение единства возникает в процессе усиления интеграции и растущего понимания уни­версальной интеракции и взаимовлияния всех аспектов существования. Если у начал нашей науки лежала идея наивного стремления предметов друг к другу под влиянием давления и толчков ньютоновской механической модели планеты, то сегодня нашей физикой подтверждается, что все элементарные частички оказывают друг на друга взаимное влияние и зависимы друг от друга. И в плоскости макрокосмоса мы обнаруживаем единство всего мира растений и животных, людей, а также необходимое единение всех рас и культур нашей планеты. Дискуссией об альтернативных состояниях со­знания я хотел показать, в какой степени соотношение сил в окружающем нас мире определяется рационально-линейными представлениями, опира­ясь на которые нам не удается установить полноценные контакты с други­ми мирами, поскольку бытие воспринимается нами, как составленное из несвязанных друг с другом единичных аспектов. Мне не нужно указывать на драматизм положения культурных, экологических и духовных сфер за­падной цивилизации, так как западная наука отказывается обратиться к собственным парадигматическим связям и критически отнестись к ним. Мы находимся сегодня перед угрозой нарастающей катастрофы. Причину это­го следует усматривать в нашем отношении и к собственно человеческому, и к естественной природе. Незнание альтернативного стиля мышления и способа познания втянуло наше мышление в границы порочного круга. Эт­нография, от которой ждали вклада в решение проблемы мирового зла, пред­ставила другие культуры не позитивной альтернативой, но как примеры ус­трашающих, малоплодотворных или просто примитивных моделей жизни, которые мало чему могли нас научить и способствовала укоренению про­цесса тавтологического самоутверждения. Обожествление машины счита­ется у нас вершиной цивилизации, но одновременно и выражением скудею­щего, сужающегося внутреннего мира. Всю свою силу мы вложили в машины, и теперь наши опустевшие психические оболочки нуждаются в мире машин. Опустошенные внутренне, мы вынуждены согласиться на симбиоз с нами же созданными кибернетическими роботами. Мы превратились в киборгов, в двуполых существ с кибернетическим организмом, в персона­жей шизофренической трагедии. Собственно духовная сила лишилась своей функции. Инструменты всех видов, от рентгеновских аппаратов до под­зорной трубы, отняли у психики ее приоритеты. В конкурентной борьбе духа с миром приборов машина победила с триумфом своего изобретателя, обре­ла самостоятельность и обратилась против него. Человек стал теперь ли­шенной силы запасной деталью собственного творения и, не видящий внут­ренних сил, позволяет турбинам вращать себя. Магия же, рождающая все из себя самой, видит себя включённой в “великую машину сил природы” и, благодаря ощущению гармонии и согласия с природным движением, ей уда­ется избежать направленности этих сил против себя. Магия есть воистину сама реальная жизнь, жизнь, которая ускользнула из рук этнологов, обла­ченных в научные одежды, аппетитных плодов которой они никогда не вку­шали. Истинная магия выражает всю совокупность связей жизни, то есть всех ее граней, которые когда-либо ощущало, переживало и предчувствовало само движение природы. В нашей картине мира идеология разграбления и разрушения природы, идеология ограничения человека рамками его Эго существуют так близко друг к другу, что мы уже не можем сопоставить природу и культуру, природу и собственное «Я». Наше целеустремленное, выработавшее собственный инструментарий поведение и мышление мы рас­сматриваем как действенное, а мышление, которое пытается вчувствовать­ся, руководствуется исключительно ощущениями, мы считаем архаичным и нуждающимся в развитии. Ключом как к пониманию магии, так и к пониманию современной физики является отношение материи к сознанию. И там, и там сознание является ядром, вокруг которого вращается бытие, в противоположность воззрениям науки, которая всецело стоит за примат материи. Как мы видим, сегодня и традиционная натурфилософия, и микро­физика приходят к признанию нераздельного единства сознания и материи. Между двумя этими науками должно состояться сближение, не представимое до сих пор.

Если бы этнограф мужественно и самозабвенно решился на самоана­лиз, ему стало бы очевидно его физическое, ментальное и духовное самоот­чуждение: отчуждение от себя самого, своей работы, от результатов своего труда, от окружающих его людей, от природы и космоса. В результате мо­жет остаться лишенный способности чувствовать социальный робот. Ис­тинные процессы, протекающие в природе, оказываются для него потерян­ными после вторжения все объясняющей и разлагающей на составные части наукой. Истинная интеграция с процессами, протекающими в природе, с важнейшими моментами циклов человеческой жизни — все то, что он познает в культуре других народов, представляется ему примитивным, так как концепция индивидуализма, объективизма и материализма сделали его не­способным приобщиться к тому богатству связей мира, которым обладают традиционные общества. Примитивен для него тот, кто устанавливает не­допустимые соединения, современен и верен в своих действиях, а не тот, кто создает пресловутую игрушку западного духа, универсум, состоящий из «неотесанных колод» механического происхождения.

Поставив в название главы слова «белый человек имеет», я имел в виду не только наше индустриальное здание, переполненное вещественным ар­тефактом, но скорее наш интеллектуальный способ овладения миром. Ра­циональное нормальное сознание сориентировано на желание обладания, является попыткой “завернуть” мир “в удобные пакетики” и сделать его “сподручным в применении”. Человек западного мира анализирует бытие и в тот же момент разрушает его этим, так как его форма анализа весьма ог­раничена и низводит бесконечное богатство связей бытия до голых формул и искусственных понятий. Однако этот анализ уверенно привел нас к его собственному уничтожению и к трансценденции, где он превратился из гу­сеницы в бабочку, которую мы собираемся научить летать.

Основой этого анализа я полагаю физическое проникновение в те сфе­ры, в которых материя преобразуется в энергию и где отдельные частички обнаруживают себя как «события», а не как жесткие структуры, в которых они неразрывно связаны между собой и не могут быть проанализированы изолированно. Знание этого требует, однако, нового метода познания. А этот новый метод связан с сознанием самого исследователя, так как созна­ние и предмет исследования образуют единство, хоть и не поддающееся пока точному определению. Единство — это такое волшебное слово, которое должно лечь в основу будущего нашего научного исследования. Трансперсональный опыт и альтернативные состояния сознания выводят нас на та­кой уровень познания, который предполагает большую интеграцию и еди­нение элементов, нежели в рациональном сознании исследователя, отчего я и говорю, что «черный человек сам является частью этого мира», посколь­ку традиционные народы не исследуют никаких альтернативных состояний сознания, так как они являются частью их церемоний, частью их религиоз­но-магического восприятия мира.

Хольгер Кальвайт Шаманы, целители, знахари. Древнейшие учения, дарованные самой жизнью. Holger Kalweit Urheiler, Medizinleute und Schamanen Lehren aus der archaischen Lebenstherapie Kosel Издательство «СОВЕРШЕНСТВО» Издательство Трансперсонального Института Москва 1998 ОТ ИЗДАТЕЛЯ: … [surce]
GD Star Rating
loading...
Пометить материал как неуместный

Оценка информации

GD Star Rating
loading...
Поделиться: 
Записи на схожие темы
М. Н. ЕГОРОВА О  СОКРОВЕННЫХ ИСТИНАХ УЧЕНИЯ ЖИЗНИ М.Н. Егорова О Сокровенных Истинах Учения Жизни. – М., Прологъ, 2007. – 480 с. Автор настоящего сборника – индолог, историк и культуро­лог, кандидат исторических наук, известный исследователь еди­ного...
М. Н. ЕГОРОВА О  СОКРОВЕННЫХ ИСТИНАХ УЧЕНИЯ ЖИЗНИ М.Н. Егорова О Сокровенных Истинах Учения Жизни. – М., Прологъ, 2007. – 480 с. Автор настоящего сборника – индолог, историк и культуро­лог, кандидат исторических наук, известный исследователь еди­ного...
архимандрит Александр Милеант СЕМИГЛАВЫЙ ДРАКОН индийско-оккультные учения в свете христианства Введение Три потока Часть 1 ВОСТОЧНЫЕ УЧЕНИЯ В СВЕТЕ ХРИСТИАНСТВА ВОСТОЧНЫЕ УЧЕНИЯ В СВЕТЕ ХРИСТИАНСТВА Бог и мир Истина...
Александр Николаевич Афанасьев Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов Часть 5 XXII. Нечистая сила Древнейшие...
Александр Николаевич Афанасьев Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов Часть 3 XV. Огонь В земном огне древнейшие...
Происхождение и история рун Истоки рунического Искусства - как и зарождение самих рунических символов - корнями уходят в древнейшие времена. Принято считать сегодня, что формирование первого германского рунического строя - Футарка - датируется...
И.В. Рак "Мифы Древнего Египта" Сказания о сотворении мира Гелиопольская космогония Мемфисская космогония Гермопольская космогония Фиванская космогония Древнейшие верования Боги и божественные сущности Шу, Тефнут, Геб и Нут Онурис и...
А. С. Сидоров. Знахарство, колдовство и порча у народа коми: материалы по психологии колдовства. - СПб.: "Алетейя", 1997. (По изданию: Ленинград, 1928) - - С. 25 - 69 - Ссылки и термины опущены. 1. ЗНАХАРСТВО И ЗНАХАРИ Знахарство и колдовство у народа...
Шаманы и духи Алтая!
Элифас Леви Учение и ритуал высшей магии ОГЛАВЛЕНИЕ ПЕРВОГО ТОМА Введение 1-я глава. "Вступающий". - Единство учения. - Качества, требуемые от адепта. 2-я глава. "Колонны храма". - Основы учения. - Два принципа. - Действующее и страждущее....
Виктор Санчес Шаманы современности             За последние 20 лет шаманизм перестал быть лишь важной темой антропологических исследований и постепенно перешёл в сферу практических интересов широкого круга людей, заинтересованных в духовном...
Лар Леонид Алексеевич - Шаманы и Боги - Родился в 1955 году в пос. Салемал Ямальского района Ямало-Ненецкого автономного округа Тюменской области, Россия. Окончил в 1974 г. Московскую среднюю художественную школу (педагог Н.П. Андрияко) и в 1980 г. Московский...
Рамачарака Религии и тайные учения востока Рига: Издательство Н.Гудкова, 1937 Чтение I СТРАНА ГАНГА Чтение II ВНУТРЕННИЕ УЧЕНИЯ Чтение III СИСТЕМА САНКХЬЯ Чтение IV СИСТЕМА ВЕДАНТА Чтение V СИСТЕМА ЙОГА ПАТАНДЖАЛИ Чтение VI ВТОРОСТЕПЕННЫЕ...
Карлос Кастанеда. Колесо времени. книга 11 Шаманы Древней Мексики: их мысли о жизни, смерти и Вселенной «София» 1998 The Wheel of Time The Shamans of Ancient Mexico, Their Thoughts about Life, Death and the Universe Carlos Castaneda LA Eidolona Press Los Angeles, California Перевод К. Семенова...
Булгаков Сергий Православие. Очерки учения православной церкви.    Сосканировал: Константин Дубинец (kdubinets@usa.net).    Сосканировано с: Прот. Сергий Булгаков.  Православие.  Очерки  учения православной церкви. Киев: "Лыбидь", .    Оригинальное...
Бринза А. Личность, служение и действия Духа Святого Оглавление Важность учения о Святом Духе Триединство Бога Учение Ветхого Завета Учение Нового Завета Дух Святой есть Личность Действия Духа Святого Грехи против Духа Святого Дары Духа Святого...
С 26 по 28 июня в Москве прошли учения известного буддийского мастера Кунделинга Тацак Джедун Ринпоче. В течение этих дней он даровал учения по философии буддизма, а также тантрическое посвящение Одиночного Ямантаки. В первый день московской программы...
Карлос Кастанеда. Сила безмолвия.                          Саймон   энд   Шустер                   Нью-Йорк   Торонто   Сидней   Токио                                 1987      После  публикации  в   1968  году  "Учения   дона  Хуана"  ...
С 26 по 28 июня в Москве прошли учения известного буддийского мастера Кунделинга Тацак Джедун Ринпоче. В течение этих дней он даровал передачу и комментарий на Сутру "Сердце Арья Праджняпарамиты", а также тантрическое посвящение Одиночного Ямантаки....
Ивачева Наталья ДеКодированное Королевство К читателю   Герои произведения реальные люди и их психологические портреты. В течение длительного времени они общаются в группе по интересам и являются последователями определенного учения. ...
Ладоренко О. О. Классическая еврейская мистика (в незначительном сокращении) Каббала (от еврейского глагола "каббел" - "получать", букв. "предание") - "традиционный и наиболее часто используемый термин, обозначающий эзотерические учения иудаизма...
Самольянов Олег, Майкл Р. Джей Coach2: Коучинг до самой сути ДЛЯ  КОУЧЕЙ ОГЛАВЛЕНИЕ: Предисловие………………………………………………………………...3 Говорят наши клиенты……………………………………………………4 Введение……………………………………………………………………..6...
Лариса Дмитриева Выступление на Кишиневском Международном форуме ЮНЕСКО 16 мая 1998 г. (записано с магнитной ленты) "О скрытой (оккультной) причине войн и их некоторых оккультных последствиях в свете Сокровенного Учения Шамбалы" Тема, над которой...

Оставить комментарий

Будте вежливы. Не ругайтесь. Оффтоп тоже не приветствуем. Спам убивается моментально.
Оставляя комментарий Вы соглашаетесь с правилами сайта.

(Обязательно)

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>