Наверх
Главная » Н

Нотомб Амели — Метафизика труб

17 января 2013 (79) Нет комментариев Опубликовал:

Амели Нотомб

Метафизика труб

      Вначале   не  было  ничего.  И  это  ничто  не   было  ни   пустым,  ни  неопределенным: и  оно называлось  самим собой.  И Бог увидел, что  это было  хорошо.  Ни за  что в  мире он  не создал бы, что  бы  то ни  было.  Небытие  подходило ему как нельзя лучше: оно его наполняло.    У Бога были  постоянно  открытые и неподвижные глаза. Если бы  они были  закрыты, это ничего бы не изменило.  Видеть было нечего, и Бог ни  на что не  смотрел. Он  был наполненным и плотным, как яйцо всмятку, чьей округлостью и  неподвижностью он обладал.    Бог был  абсолютной удовлетворенностью. Он ничего  не хотел,  ничего не  ждал, ничего  не чувствовал,  ничего  не отрицал и ничем  не  интересовался.  Жизнь  была  настолько  полна,  что  она не  была  жизнью.  Бог не  жил,  он  существовал.    Его существование не имело для него ощутимого начала. Некоторые великие  книги  имеют  настолько маловыразительное начало, что его сразу забываешь, и  кажется, что читаешь это испокон веков. Кажется,  невозможно было определить  момент, когда Бог начал существовать. Словно он существовал всегда.    Бог  не  умел разговаривать, значит,  у  него  не  было  мысли. Он  был  пресыщенностью и вечностью. И все это самым наивысшим образом доказывало то,  что Бог  есть  Бог. И  эта очевидность не имела никакого значения, т.к. Богу  было совершенно наплевать на то, чтобы быть Богом.      Глаза живых существ обладают самой удивительной из вещей: взглядом. Нет  ничего более индивидуального. Об ушах живых  существ не говорят "вслыш", а о  ноздрях "взнюх".    Что такое взгляд? Это невозможно выразить. Ни одно слово не в состоянии  описать его странную  сущность. И, однако,  взгляд существует. Немногие вещи  существуют также явно.    Какая разница между глазами, обладающими  взглядом и глазами, у которых  его нет? Эта разница имеет имя: жизнь. Жизнь  начинается там, где начинается  взгляд.    У Бога не было взгляда.      Единственными занятиями  Бога было поглощение  пищи, пищеварение и, как  прямое следствие,  выделение.  Бог не замечал, как эти растительные  функции  совершались в его теле. Пища всегда была одинаковой и такой не впечатляющей,  что он ее не  замечал. Содержимое напитков было  всегда одним и  тем же. Бог  открывал  все  необходимые  отверстия,  чтобы  твердые   и  жидкие  продукты  проходили через него.    Вот почему на этой стадии развития мы назовем Бога трубой.    Существует метафизика труб.  Славомир Мрожек написал  о  шлангах слова,  которые  не знаешь, то  ли  поразительно глубокомысленны, то ли  чрезвычайно  смехотворны.  Быть  может  и  то  и  другое  одновременно:  трубы   являются  своеобразной  смесью  наполненности  и  пустоты,   полой  материи,  мембраны  существования,  предохраняющей  совокупность небытия. Шланг - гибкая  версия  трубы: эта мягкость не делает ее менее загадочной.    У  Бога была  гибкость шланга, но он оставался одеревенелым и инертным,  подтверждая  тем  самым  свою  природу  трубы.   Он  пребывал  в  абсолютной  безмятежности цилиндра. Он фильтровал вселенную и не удерживал ничего.      _________________________      Родители трубы были обеспокоены. Они призвали врачей, чтобы те занялись  случаем этого кусочка материи, который не подавал признаков жизни.    Доктора простукивали ее, шлепали по суставам, чтобы понять, обладала ли  она механическими рефлексами, и констатировали, что она  их  не имела. Глаза  трубы не моргали, когда лекари осматривали их с лампой.    - Этот ребенок никогда не плачет, никогда не двигается. Он не издает ни  одного звука, - сказали родители.    Медики  поставили  диагноз  "патологическая  апатия",  не  отдавая себе  отчета в том, что в терминах было противоречие:    - Ваш ребенок - овощ. Это внушает беспокойство.    Родители были утешены тем, что они  приняли  за хорошую  новость.  Овощ  означало жизнь.    - Нужно его госпитализировать, - постановили доктора.    Родители  игнорировали  это  предписание.  У  них  уже было двое детей,  которые принадлежали  к человеческой расе: им не казалось неприемлемым иметь  сверх того еще и растительное потомство. Они почти умилились этим.    Они мило назвали его "растением".        В чем  все ошибались.  Потому  что растения,  в  том числе овощи, чтобы  иметь возможность вести жизнь, невидимую человеческим глазом, являются более  живыми.  Они  трепещут  при  приближении  грозы,  плачут   от  радости   при  наступлении дня, закаляются в презрении, когда им наносят ущерб, и пускаются  в пляс семи парусов в сезон опыления. Без сомнения,  у них есть взгляд, даже  если никто не знает, где их веки.    Труба была чистой и простой пассивностью. Ничто ее не трогало, ни смена  климата, ни наступление  ночи, ни сотни мелких ежедневных шумов, ни великое,  невыразимое таинство тишины.    Еженедельные  землетрясения  в  Канcае,  которые заставляли  плакать от  страха двух  старших,  не  производили на  нее  никакого  впечатления. Шкала  Рихтера существовала  для других. Однажды вечером  подземный  толчок  в  5.6  балла  поколебал гору,  на которой стоял дом. Потолочные балки обрушились на  колыбель трубы. Когда  ее вызволили,  она была само  безразличие:  ее  глаза  смотрели, не видя, на этих мужланов,  пришедших беспокоить ее под обломками,  где ей было так хорошо в тепле.    Родители  забавлялись флегматичностью своего Растения и решили устроить  ему испытание. Они прекратили  его кормить  и поить, ожидая пока оно само не  попросит: таким образом, оно было бы вынуждено реагировать.    Так попались те, кто сам расставил ловушку: труба приняла голодание так  же, как она принимала все,  без тени неодобрения  или согласия. Есть  или не  есть, пить или не пить, ей было все равно: быть или не быть, не было для нее  вопросом.    В конце третьего дня растерянные  родители  осмотрели  ее:  она немного  похудела, и ее приоткрытые  губы высохли, но по ее виду нельзя было сказать,  что  она  чувствовала  себя  хуже.  Ей  дали  бутылочку  со  сладкой  водой,  содержимое которой она бесстрастно проглотила.    - Этот ребенок уморит себя без единой жалобы, - ужаснулась мать.    -  Не  будем  говорить  об этом  врачам, -  сказал отец. -  Нас  сочтут  садистами.    На  самом  деле родители не  были садистами:  просто они были  напуганы  мыслью,  что  их  отпрыск был лишен инстинкта выживания. Им пришла в  голову  мысль, что  их ребенок  был  не растением, а трубой, но они тут же отбросили  эту невыносимую мысль.    Родители по  своей природе беспечны, и эпизод с голоданием был забыт. У  них было трое детей: девочка, мальчик и овощ. Это разнообразие нравилось им,  тем более, что двое старших не переставали прыгать, бегать, кричать, спорить  и изобретать все новые шалости: необходимо было постоянно следить за ними.    С последним, по  крайней мере, они не  знали этих забот. Его можно было  оставлять целый день без няньки: вечером  его находили в той  же позе, что и  утром. Ему меняли белье, его кормили, на этом все кончалось. Красная рыбка в  аквариуме доставляла им больше хлопот.    Кроме отсутствия взгляда  труба  выглядела абсолютно нормально: это был  красивый  спокойный  ребенок,  которого можно  было  показывать  гостям,  не  краснея. Другие родители даже завидовали.    На  самом деле Бог был воплощением силы  инертности -  самой сильной из  всех  сил. Также  и самой парадоксальной из  всех сил:  что может быть более  странным,  чем  та  неумолимая  власть,  которая  исходит  от того,  что  не  движется. Сила инертности  - это зачаточная  мощь. Когда  какой-нибудь народ  отказывается от применения легкого  прогресса, когда машина, которую толкают  десять мужчин, остается на месте, когда ребенок вяло сидит перед телевизором  в  течение  нескольких часов, когда идея, бессмысленность  которой доказана,  продолжает  приносить  вред,   ошеломленно   открываешь   ужасающую   власть  неподвижности.    Такова была власть трубы.      Она не плакала  никогда.  Даже в момент рождения она не издала ни одной  жалобы, ни одного звука. Без  сомнения она не находила мир  ни волнующим  ни  трогательным.    В начале  мать  попробовала дать  ей  грудь.  Ни  одного  проблеска  не  возникло в  глазах младенца при виде кормящей  груди: он  ничего  не сделал.  Обиженная  мать  вставила сосок ему в рот.  С  трудом можно сказать, что Бог  сосал ее. Мать решила не кормить его грудью.    Она была  права:  бутылочка с соской лучше  соответствовала его  натуре  трубы,  которая  узнавала  себя в  этой  цилиндрической  емкости,  тогда как  округлость материнской груди не возбуждала в ней родственных чувств.    Таким образом, мать кормила его из бутылочки много раз в день, не зная,  что  она  обеспечивала  связь  между  двумя  трубами.  Божественное  питание  способствовало процветанию водопроводной системы.      "Все течет", "все меняется", "нельзя дважды искупаться в одной воде", и  т.д.  Бедняга  Гераклит покончил  бы с  собой, если бы  он повстречал  Бога,  который  был отрицанием  его  текучего  видения  вселенной.  Если  бы  труба  обладала   какой-либо   формой   речи,  она  бы   опровергла  мыслителя   из  Эфеса1:  "все застывает", "все инертно",  "мы  купаемся всегда  в  одной и той же трясине" и т.д.    К  счастью никакая форма речи невозможна без движения, которое является  одним из начальных  двигателей. И  никакой род мысли невозможен без речи. То  есть   философские   концепции   Бога   не   были   ни   мыслительными,   ни  коммуникабельными: их  последствия  не  могли  никому  повредить и  это было  хорошо,  потому что  подобными  принципами  была  надолго  подорвана  мораль  человечества.      Родители трубы были бельгийцами по  национальности. Как  следствие, Бог  был бельгийцем, что  объясняло немало бедствий, произошедших  с незапамятных  времен. В этом нет ничего удивительного:  Адам и Ева говорили по-фламандски,  как  это научно доказал один священник плоской страны2  несколько  веков тому назад.    Труба  нашла  хитроумное  решение национальным языковым распрям: она не  разговаривала, она никогда ничего не  сказала,  она  никогда не произвела ни  малейшего звука.    Но   родители  были  обеспокоены  не   столько   ее  немотой,   сколько  неподвижностью. Она достигла  возраста одного  года, так и не наметив своего  первого движения. Другие младенцы совершали свои первые шаги, первые улыбки,  первое хоть что-нибудь. Бог же не переставал производить свое первое "совсем  ничего".    Это  было  тем  более  странно,  что  он  рос. Его  рост  был абсолютно  нормальным. Только мозг не следовал за ним. Родители озадаченно наблюдали за  ним: в их доме существовало небытие, занимавшее все больше и больше места.    Вскоре  колыбель стала слишком мала. Необходимо  было перевести трубу в  детскую кроватку с решеткой, которая уже послужила брату и сестре.    - Может быть, эта перемена пробудит ее, - понадеялась мать.    Перемена ничего не изменила.    С начала  вселенной Бог спал в комнате своих родителей. Он не беспокоил  их, меньше и  сказать было нельзя.  Зеленое растение  было более шумным.  Он  даже не смотрел на них.      Время  - это изобретение движения. Тот, кто не  движется, не видит, как  проходит время.    Труба  не  отдавала  себе никакого отчета  в происходящем. Она достигла  возраста двух лет, также она достигла бы возраста двух дней или  двух веков.  Она ни разу не изменила  позы и даже не пыталась  ее поменять: она лежала на  спине, вытянув руки вдоль тела, как маленький надгробный памятник.    Тогда мать брала ее за подмышки, чтобы поставить на ноги   отец положил  маленькие ручки на поручни кроватки, чтобы ей захотелось взяться за них. Они  отпустили  ее  в   таком  положении:   Бог   упал  на  спину  и,  ничуть  не  обеспокоенный, продолжал свою медитацию.    - Ей нужна музыка, - сказала мать. - Дети любят музыку.    Моцарт, Шопен, диски  101 Далматинец, Битлз и Шаку  Хаши вызвали то  же  отсутствие реакции.    Родители  отказались  сделать  из нее  музыканта.  Впрочем, они  вообще  отказались сделать из нее человеческое существо.      Взгляд  - это выбор.  Тот, кто смотрит, решает остановиться  на чем-то,  т.е. насильно исключить из своего внимания поля зрения все остальное. В этом  взгляд, являющийся сущностью жизни, это, прежде всего, отказ.    Жить  - значит отказаться.  Тот, кто приемлет все, живет не больше, чем  отверстие умывальника.  Чтобы жить,  нужно быть способным  не ставить все на  один и  тот же план над  собой, мать и  потолок. Нужно отказаться от одного,  чтобы выбрать,  что  интереснее, то или другое. Единственный плохой выбор  -  это отсутствие выбора.    Бог ни от чего не  отказался, так как он не делал выбора. Поэтому  он и  не жил.    Младенцы кричат в момент  рождения.  Этот горестный  вой уже бунт, этот  бунт - уже отказ. Вот почему жизнь начинается в день рождения, а  не раньше,  чтобы там ни говорили некоторые.    Труба не выдала ни малейшего децибела во время родов.    Врачи,  впрочем,  определили, что  она  не была ни  глуха, ни  нема, ни  слепа. Это была просто  раковина, которой  не хватало  затычки.  Если бы она  могла говорить, она повторяла бы без передышки единственное слово: да.      Люди   преклоняются  перед  равномерностью.  Им  нравится  верить,  что  эволюция  была   результатом   нормального   естественного  процесса   родом  человеческим   управляет  внутренняя   биологическая  неизбежность,  которая  заставляет  его ползать на четвереньках в  возрасте  одного  года или делать  свой первый шаг после нескольких тысячелетий.    Никто  не хочет верить  в несчастный случай. Этот  последний,  название  которого означает либо внешнюю предопределенность, что  досадно, либо просто  случайность,  что  еще хуже, отвергается  человеческим воображением. Если бы  кто-нибудь осмелился  сказать: "Я сделал свой первый  шаг в возрасте  одного  года благодаря  несчастному  случаю"  или "Из-за  несчастного случая человек  начал ходить на двух ногах", скорее всего его сочли бы за сумасшедшего.    Теория  несчастного  случая   неприемлема,  потому  что  она  позволяет  предположить,   что  вещи  могли   бы   происходить   по-другому.  Люди   не  представляют,  что  ребенку  в возрасте одного  года не  приходит  в  голову  ходить  это могло бы повлечь за собой предположение, что человеку никогда не  пришло бы в  голову ходить на двух  ногах. И кто смог бы поверить, что столь  блестящий биологический вид мог не задумываться над этим.    Труба в  два года даже не попыталась ползать на четвереньках,  впрочем,  она не пыталась  двигаться  вообще. Она  также не пробовала издавать  звуки.  Взрослые делали из этого вывод, что  что-то  тормозило  ее развитие. Никогда  они не могли бы сделать вывод, что ребенок еще не познал несчастного случая  потому  что  кто  мог  бы поверить,  что  без  происшествия  человек  всегда  оставался бы инертным?    Существуют  происшествия  физические  и  ментальные.   Люди  решительно  отрицают существование последних: о них никогда не говорят, как о двигателях  эволюции.    Однако, нет ничего более основополагающего в человеческом развитии, чем  ментальные   происшествия.  Ментальное   происшествие  это   пыль,  случайно  проникнувшая в  устрицу мозга, не смотря на защиту закрытых раковин черепной  коробки.   Внезапно,  нежная   материя,  живущая  в  самом  сердце   черепа,  взволнована,   ужаснулась,  испугалась  угрозы  со  стороны  того  странного  вещества,  которое в нее проникло  устрица, которая мирно существовала, бьет  тревогу и ищет  защиту. Она изобретает чудесную субстанцию, перламутр, чтобы  облечь  в  нее  чужеродную  частицу,  соединиться  с ней,  и  создает, таким  образом, жемчужину.    Ментальное происшествие  может также быть порождением самого мозга: эти  происшествия самые загадочные и  значительные.  Извилина серого вещества без  всякого побуждения рождает  ужасную  идею,  ошеломляющую мысль - и в течение  секунды   навсегда   покончено   со   спокойствием  мозга.  Вирус   начинает  действовать. Затормозить его невозможно.    Тогда вынужденный действовать  человек выходит из своего оцепенения. На  ужасный  и не  сформулированный  вопрос,  который  атаковал  его, он  ищет и  находит  тысячу  неадекватных  ответов. Он начинает ходить,  разговаривать и  адаптироваться к сотне бесполезных отношений, при помощи которых он надеется  найти выход.    Он не  только его не находит, но ухудшает свое положение. Чем больше он  говорит, тем меньше понимает, и  чем  больше он  ходит, тем больше стоит  на  месте. Очень скоро он пожалеет о своем личиночном состоянии, но не осмелится  признаться в этом.    Существуют, однако, создания, на которых не действует закон эволюции, и  которые  не претерпевают  фатального  происшествия.  Это клинические  овощи.  Врачи  склоняются  перед  их  случаем.  На самом деле, они -  это то, чем мы  хотели бы быть.    Это жизнь, которую следовало бы задержать за скверное использование.        Это  был   обычный  день.  Ничего  особенного  не  произошло.  Родители  осуществляли свое ремесло родителей, дети выполняли свою миссию детей, труба  сконцентрировалась на своем цилиндрическом предназначении.    И, однако, это был самый  важный день в  ее истории. Как  таковой он не  оставил  о себе никакого следа.  Кажется, не сохранилось ни  одного архива о  дне, когда человек впервые принял вертикальное положение,  или о дне,  когда  человек,  наконец, познал смерть. Самые фундаментальные события человечества  прошли почти незамеченными.    Внезапно,   дом   огласился   воплями.  Мать  и  гувернантка,   вначале  ужаснувшись, бросились искать источник этих криков. Может  обезьяна проникла  в жилище? Или сумасшедший сбежал из клиники?    Отчаявшись  найти  причину, мать решила зайти в  комнату. То,  что  она  увидела,  ошеломило ее:  Бог сидел в своей кроватке и  вопил так, как только  мог вопить двухлетний ребенок.    Мать  приблизилась к мифологической сцене: она больше не узнавала того,  что в  течение двух  лет  представляло собой такую мирную  картину.  У  него  всегда  были большие сосредоточенные глаза, серо-зеленый цвет  которых можно  было легко  распознать   теперь же зрачки его  были абсолютно  черными,  как  пейзаж после пожара.    Что  такого могло  с  ним  произойти, что выжгло  его бледные  глаза  и  сделало их черными как уголь? Что  ужасного могло случиться, чтобы разбудить  его от столь долгого сна и превратить в орущую машину?    Единственное,  что было  очевидно,  ребенок был в ярости.  Баснословная  ярость вывела его из оцепенения, и  если  никто не понимал ее происхождения,  мотив должен был быть достаточно серьезен, учитывая ее размах.    Очарованная  мать  взяла  своего  отпрыска  на руки. Однако,  она  была  вынуждена  тут же  снова  положить  его  в кровать, так  как  он брыкался  и  толкался руками и ногами.    Она побежала в дом, крича: "Растение больше не растение!" Она позвонила  отцу, чтобы  тот  явился на место обнаружения  феномена. Брат и сестра  были  приглашены выразить свой восторг святой ярости Бога.    Через несколько  часов  он  перестал вопить,  но его  глаза  оставались  черными от гнева.  Он очень сердито  смотрел на окружающее его человечество.  Потом, утомленный долгим недовольством, он вытянулся и уснул.    Семья  аплодировала.  Это  было  расценено  как  великолепная  новость.  Ребенок был живым.      Как объяснить это запоздалое рождение спустя два года после родов?    Ни один врач не нашел ключа к разгадке тайны. Словно ребенок нуждался в  этих  двух  дополнительных  годах  внеутробной  беременности,  чтобы  начать  действовать.    Да, но  откуда эта ярость?  Единственной причиной,  которую можно  было  предположить,  было  ментальное  происшествие. Что-то появилось в его мозгу,  что  показалось ему невыносимым. И  в одну секунду  серое вещество  пришло в  движение. Нервный импульс пробежал по этой инертной плоти. Его  тело  начало  двигаться.    Так   великие  империи   могут  обрушиться  по  совершенно  неизвестным  причинам. Очаровательные детишки,  неподвижные словно статуи, одним  щелчком  могут  превратиться  в горланящих чудовищ. Самое  удивительное то,  что  это  восхищает их семью.    Sic tra it tu i gloria3.        Отец был возбужден так, словно у него родился четвертый ребенок.    Он позвонил своей матери, которая жила в Брюсселе.    - Растение пробудилось! Садись на самолет и прилетай!    Бабушка  ответила, что перед приездом  она сошьет себе  несколько новых  костюмов: это  была  очень  элегантная  женщина.  В  связи  с этим ее  визит  оттянулся на многие месяцы.    Тем  временем, родители начали сожалеть об  овоще былых времен. Бог  не  выходил из  состояния ярости.  Приходилось почти кидать ему его бутылочку из  страха получить удар. Он мог успокаиваться на несколько часов, но никогда не  было известно, что это предвещало.    Новым сценарием был следующий: пользоваться моментом, когда ребенок был  спокоен, чтобы взять его и посадить в манеж. Вначале он отупело рассматривал  окружавшие его игрушки.    Мало-помалу в  нем  поднималось сильное недовольство.  Он замечал,  что  предметы существовали вне его,  не  нуждаясь в его царствовании.  Это ему не  нравилось, и он кричал.    С другой  стороны, он наблюдал, что родители и их  спутники производили  своими  ртами  членораздельные  звуки,   что  позволяло   им  контролировать  предметы, взаимодействовать с ними.    Он захотел сделать то же самое. Не это ли одна из основных божественных  прерогатив - давать имена всему  во вселенной? Тогда  он указывал пальцем на  игрушку и открывал рот, чтобы  назвать ее: но звуки,  которые он произносил,  не складывались  в связное продолжение. Он сам первый этому  удивлялся,  так  как  чувствовал  себя  вполне  способным  говорить.  Как  только   удивление  проходило, ситуация начинала казаться ему унизительной и нетерпимой.  Ярость  охватывала его, и он в бешенстве вопил.    Таков был смысл его воплей:    -  Вы  двигаете  губами, и из них  выходит  речь, я  двигаю  своими, но  получается один шум! Эта несправедливость невыносима! Я буду  орать пока это  не трансформируется в слова!    Таково было объяснение его матери:    - Это ненормально - оставаться  младенцем в два года. Он понимает,  что  запоздал, и это нервирует его.    Неправда: Бог абсолютно  не чувствовал себя опоздавшим. Кто говорит  об  опоздании, тот  сравнивает.  Бог  не  сравнивал себя.  Он чувствовал в  себе  гигантскую  силу и возмущался невозможностью ее применить.  Его рот предавал  его. Он ни секунды не сомневался в своей божественности и негодовал, что его  собственные губы, казалось, не знали об этом.    Мать подходила к его кроватке и произносила четко артикулируя:    - Папа! Мама!    Бог был вне  себя от того, что ему предлагали  так глупо подражать: она  что, не знает, с кем имеет дело? Он сам был хозяином речи. Никогда  бы он не  опустился до повторения "папа" и "мама". В отместку он вопил что есть мочи.    Мало-помалу,  родители  начали   вспоминать  о  своем  бывшем  ребенке.  Выиграли ли они от этой перемены?  У них был загадочный и спокойный ребенок,  а теперь они оказались один на один с отвратительным доберманом.    -  Ты помнишь, какая  она была  красивая, Растение, со  своими большими  безмятежными глазами?    - А какие спокойные были ночи!    Отныне со сном было покончено.  Бог  был воплощенной бессонницей. Ночью  он  едва  ли спал два часа. А когда он не спал, то проявлял свой гнев в виде  криков.    - Хорошо, хорошо, - отчитывал его отец,  -  мы знаем, что  ты продрыхла  два года, но это не значит, что не надо теперь позволять другим спать.    Бог вел себя как Людовик XIV,  он не выносил, чтобы спали, когда  он не  спит, чтобы ели, если он  не ел, чтобы  ходили,  если он  не ходил  и  чтобы  говорили, если он не разговаривал. Особенно этот последний пункт бесил его.    Врачи  разобрались  в  этом  состоянии  не  больше,  чем  в предыдущем:  "патологическая апатия" превратилась в "патологическую раздражительность", и  никакой анализ не объяснил этот диагноз.    Они предпочли прибегнуть к распространенному умозаключению:    - Это компенсирует два  предыдущих  года.  В конце концов, ваш  ребенок  успокоится.    "Если я его раньше не выброшу в окошко" - думала отчаявшаяся мать.          Костюмы  бабушки  были готовы. Она уложила  их  в  чемоданы,  сходила к  парикмахеру и села на самолет Брюссель-Осака,  который  в 1970 году совершал  перелет за какие-то двадцать часов.    Родители  ждали ее  в  аэропорту. Они не виделись с 1967 года:  сын был  сжат  в  объятиях,  невестка  приняла  поздравления,  Японии  выразили  свое  восхищение.    По  дороге на гору  заговорили  о  детях:  двое были  восхитительны,  с  третьим  была  проблема.  "Не  будем отчаиваться!" Бабушка заверила, что все  уладится.    Красота дома  очаровала ее.  "Как это по-японски!"  -  восклицала  она,  рассматривая  зал  татами и сад, который  в  феврале месяце белел  цветущими  сливами.    Она  не видела  брата и  сестру три года и  пришла  в восторг от 7  лет  мальчика и 5 лет девочки. Затем она попросила, чтобы ее проводили к третьему  ребенку, которого она еще не видела.    Ее не захотели сопровождать в  логово чудовища: "первая комната налево,  ты  не ошибешься". Издали  слышны были хриплые вопли. Бабушка достала что-то  из своей дорожной сумки и смело двинулась на арену.    Два с половиной года.  Крики, ярость, ненависть. Мир неподвластен рукам  и  голосу  Бога.  Вокруг него решетка  кровати.  Бог  заперт.  Бог хотел  бы  навредить,  но  не получается.  Он  отыгрывается на  простыне  и  одеяле, по  которым он колотит ногами.    Над   ним   потолок  с  трещинами,  которые   он  знает  наизусть.  Это  единственные собеседники и это им  он выражает свое возмущение. По-видимому,  потолку все равно. Бог раздосадован этим.    Внезапно  поле зрения  заполняется новым  неопознанным  лицом.  Что это  такое? Это взрослый человек, кажется, того же пола, что и мать. Когда первое  удивление проходит Бог заявляет о своем недовольстве протяжным воем.    Лицо  улыбается. Богу  это известно: его пытаются задобрить. Ничего  не  выйдет. Он показывает зубы. Лицо произносит слова своим  ртом. Бог боксирует  слова на лету. Его сжатые кулаки колотят звуки.    Бог знает, что потом лицо попытается протянуть к нему  руку. Он привык.  Взрослые  всегда  приближают  свои пальцы  к его  лицу.  Он  решает  укусить  незнакомку за указательный палец. Он готовится.    В самом деле,  в его поле  зрения  появляется рука, но -  что это!  - в  пальцах белая плитка. Бог никогда не видел этого и забыл о крике.    - Это белый  шоколад из  Бельгии, -  говорит бабушка ребенку, с которым  знакомится.    Из  этих слов Бог понимает  только "белый": он  знает, он видел  это на  молоке и  стенах. Другие  вокабулы  для  него  темны:  "шоколад" и  особенно  "Бельгия". Между тем, плитка около его рта.    - Это нужно есть, - говорит голос.    Есть: Богу это знакомо.  Это вещь,  которую он часто делает.  Есть  это  бутылочка, пюре с  кусочками  мяса,  раздавленный  банан с  тертым яблоком и  апельсиновый сок.    Есть  - это пахнет.  Белая  плитка  имеет  запах Богу неизвестный.  Это  пахнет  лучше, чем  мыло и  помада. Богу одновременно и  страшно  и  хочется  попробовать. Он морщится от отвращения и пускает слюну от удовольствия.    Он смело  подпрыгивает и  хватает  новинку  зубами,  жует ее, но это не  требуется,  она  тает  во  рту,  обволакивает  дворец,  рот  полон им,  -  и  происходит чудо.    Сладострастие ударяет ему  в  голову,  раздирает его  мозг и  раздается  голос, который никогда раньше не был слышен:    - Это я! Это я живу! Это я говорю! Я  не "он", я  - это я! Ты больше не  должна говорить "он", говоря о себе, ты должна будешь говорить "я". И я твой  лучший друг: это я дарю тебе удовольствие.    Тогда-то я и родилась, в возрасте двух с половиной лет, в феврале  1970  года, в  горах  Канcай, деревне Шукугава,  на  глазах  моей бабушки по отцу,  благодаря белому шоколаду.    Голос, который с тех пор не умолкал во мне, продолжал говорить у меня в  голове:    - Это вкусно, это сладко, это маслянисто, я хочу этого еще!    Я снова откусила от плитки рыча.    - Удовольствие - это  чудо, научившее меня, что я - это я. Я - источник  удовольствия. Удовольствие -  это я:  каждый раз, когда  будет удовольствие,  значит буду и я. Нет удовольствия без меня, нет меня без удовольствия.    Плитка  исчезала  во мне  глоток за  глотком.  Голос вопил  во мне  все  громче:    - Да здравствую я! Я великолепна, как сладострастие, которое я ощущаю и  которое я изобрела. Без меня этот шоколад - ничто. Но стоит его положить мне  в рот, и он становится удовольствием. Он нуждается во мне.    Эта  мысль  переводилась  звонкими   отрыжками,  все   более   и  более  воодушевленными.   Я   открывала   огромные  глаза,  я  качала   ногами   от  удовольствия. Я чувствовала, что  вещи запечатлевались в  мягкой части моего  мозга, которая хранила отпечатки всего.    Кусок  за  куском, шоколад  вошел  в  меня. Я заметила,  что  на  конце  почившего  лакомства  была рука,  и  что в конце  этой руки было  тело,  над  которым возвышалось доброжелательное лицо. Голос во мне сказал:    - Я не знаю, кто ты, но поскольку ты  принесла мне поесть, ты -  кто-то  хороший.    Две руки подняли мое тело из кровати, и я оказалась в чужих руках.      Мои  ошеломленные  родители  увидели  бабушку,  несущую   довольного  и  послушного ребенка.    - Представляю вам мою лучшую подругу, - с триумфом произнесла она.    Я милостиво позволила передавать себя с рук на руки. Мои отец и мать не  могли дать себе отчета в этом превращении: они были счастливы и обижены. Они  расспрашивали бабушку.    Та удержалась от разоблачения природы секретного оружия, к которому она  прибегла.  Она предпочла позволить витать над  этим тайне.  Ее заподозрили в  колдовских чарах. Никто не мог предвидеть, что зверь запомнит изгнание злого  духа.    Пчелы знают, что только мед дает  личинкам вкус к жизни. Они бы не дали  миру столько рьяных медоваров, если бы кормили их пюре с кусочками мяса. Моя  мать  имела  свои  теории насчет сахара, который  считала причиной всех  бед  человечества. И однако  именно "белому яду" (как она его называла) она  была  обязана своим ребенком с приемлемым отныне поведением.    Я понимаю  себя. В  возрасте двух лет,  я  вышла из  оцепенения,  чтобы  открыть, что  жизнь была долиной слез, где ели вареную морковь с ветчиной. У  меня было чувство, что меня надули. Для  чего  стоило рождаться, если не для  познания  удовольствия?  Взрослым  доступна  тысяча видов сладострастья,  но  ребенку только сладости могут открыть двери наслаждения.    Бабушка наполнила мне рот сахаром: внезапно, дикий зверь узнал, что все  мучения были оправданы, что  тело  и  мозг  служили для ликования,  а, стало  быть, нечего  было  упрекать  ни  вселенную,  ни себя  самое за  собственное  существование. Удовольствие воспользовалось случаем, чтобы  дать имя  своему  инструменту: его назвали Я, - и это имя за мной сохранилось.    С давних  времен  существует секта  идиотов, которые  противопоставляют  чувственность и ум.  Это порочный круг: они лишают себя сладострастия, чтобы  восхвалять свои интеллектуальные способности,  что в результате их обедняет.  Они  становятся  все  глупее,  что  укрепляет  их  в  убежденности, что  они  блистают,  потому что не изобрели еще ничего более глупого, чем считать себя  умным.    Наслаждение внушает  уважение и  восхищение  по отношению  к тому,  что  сделало его возможным, удовольствие  будит  мозг и делает  его  виртуозным и  глубоким. Магия этого так велика, что за неимением сладострастия, достаточно  лишь  одной  мысли  о нем. С момента существования  этого понятия,  личность  спасена.  Но триумфальная фригидность  обрекает себя  на чествование  своего  собственного небытия.    В гостиных встречаешь людей, которые громко хвалятся вслух тем, что они  лишены того или  иного  удовольствия  в течение  25 лет.  Встречаются  также  блистательные  идиоты,  которые прославляют себя  за  это,  что  никогда  не  слушают музыку, никогда не открывают книгу, не ходят в кино.  Есть  и такие,  которые  пытаются  снискать  восхищение  своим полным целомудрием. Им  очень  нужно потешить этим свое тщеславие: больше им нечем будет довольствоваться в  жизни.          Установив мою личность, белый шоколад подарил мне и  память: начиная  с  февраля 1970  года  я помню  все.  Зачем вспоминать о том, что не связано  с  удовольствием?   Воспоминание   -   один  из  самых   необходимых  союзников  сладострастия.    Смелое утверждение  -  "я  помню  все"  -  не  имеет  шансов, чтобы ему  кто-нибудь поверил. Это не важно.  Поскольку речь идет о фактах,  которые не  проверишь, я не вижу смысла заслуживать доверия.    Конечно,  я  не помню забот моих  родителей, их разговоров с друзьями и  т.д. Но я ничего не забыла из того, что этого заслуживало: зелень озера, где  я  научилась  плавать,  запах сада,  вкус  сливовой  наливки,  попробованной  втайне, и другие интеллектуальные открытия.    До   белого  шоколада  я  не   помню  ничего:   я   должна   довериться  свидетельствам  моих  близких,   интерпретированным   мною.   В  дальнейшем,  информация идет из первых рук, тех самых, которые пишут.      Я стала ребенком, о  котором мечтают все родители: одновременно тихим и  шустрым, молчаливым и присутствующим, забавным и размышляющим, энтузиастом и  метафизиком, послушным и самостоятельным.    Впрочем, моя бабушка и ее сладости гостили в Японии только месяц: этого  было достаточно.  Удовольствие  побудило меня к действиям.  Мои отец  и мать  вздохнули с облегчением: после овоща, которого  они имели в течение двух лет  и  бешеного  зверя  за  полгода,  наконец,   они  имели  что-то  более-менее  нормальное. Меня начали называть по имени.    Прибегая к известному  выражению, необходимо было наверстать потерянное  время (я не считала его  потерянным): в два с половиной года человек  должен  ходить и говорить. Я начала с ходьбы согласно обыкновению. Ничего необычного  в  этом не было:  встать  на  ноги, чуть не упасть вперед,  удержаться одной  ногой, потом произвести танцевальный шаг другой ногой.    Ходить  было  очень полезно.  Это позволяло двигаться  вперед и  видеть  пейзаж лучше, чем на четвереньках. А кто сказал "ходить", сказал и "бегать":  бег был  баснословной находкой, которая делала возможным бегство. Можно было  завладеть  запретной  вещью  и умчаться,  унося  ее в укромное  место, никем  незамеченной.   Способность   бегать   позволяло   оставлять  безнаказанными  предосудительные  поступки.  "Бегать"  -  было глаголом  бандитов с  большой  дороги и всех героев.    Проблема  речи была  в выборе: какой объект выбрать первым? Я могла  бы  выбрать такое необходимое  слово, как "засахаренный каштан"  или "пипи", или  же такое красивое  название,  как  "шина" или  "скотч",  но этим  можно было  задеть чувствительность. Взрослые  -  натуры  обидчивые: им  необходимо  все  классическое для осознания собственной значимости. А я  не хотела, чтобы мне  делали замечания.    И я приняла блаженный и торжественный вид и, в первый раз, воспроизвела  звуки, которые были в моей голове:    - Мама!    Материнский экстаз.    А поскольку нельзя было никого обижать, я поспешила добавить:    - Папа!    Умиление  отца.  Родители  накинулись на меня  и  покрыли  поцелуями. Я  подумала,  что  они  совсем  не  сложные.  Они  были  бы  менее  восхищены и  обрадованы, если бы я начала говорить,  произнося: "Для  кого эти змеи,  что  шипят  на ваших  головах?", или E=mc2 . Можно было  подумать, что  они сомневались в собственной личности: они не  были уверены в том,  что они  "папа" и "мама"? Казалось, им было необходимо, чтобы я им это подтвердила.    Я  поздравила себя с выбором: зачем  идти по сложному пути,  если можно  выбрать простой? Никакое другое  слово не могло  бы настолько  удовлетворить  моих родителей.  Теперь,  когда  я  выполнила  свой долг вежливости, я могла  посвятить  себя  искусству  и  философии:  выбор  третьего слова  был  более  привлекателен,  поскольку  мне  приходилось  учитывать  только  качественные  критерии.  Эта  свобода  опьяняла настолько,  что  я была  в  затруднении: я  потратила  уйму  времени,  чтобы произнести свое третье слово.  Мои родители  были только польщены этим: "Ей необходимо было  только назвать нас. Это было  важнее всего".    Они не знали,  что про себя я говорила уже давно. Но правда в  том, что  произнести слова вслух это совсем другое,  это  придает произнесенному слову  исключительную  значимость.  Чувствуешь,  что  слово  взволновано,  что  оно  чувствует признательность за то,  что  ему платят долг, и  что его чествуют.  Воспроизвести слово "банан", значит воздать бананам должное на века.    Еще  одна  тема  для  размышления. Я  входила в  фазу  интеллектуальных  исканий, которые длились неделями. На фотографиях  того времени у меня такой  серьезный вид,  что  это выглядит  комично. Во мне всегда  звучал внутренний  монолог:  "Обувь? Нет, это не так важно, можно ходить и босиком. Бумага? Да,  но  это также необходимо,  как карандаш. Невозможно  выбрать между бумагой и  карандашом. Шоколад? Нет,  это  мой  секрет.  Морской  лев? Морской  лев это  великолепно, он издает восхитительные  крики, но на  самом  ли деле он лучше  юлы? Юла очень красива. Что лучше,  живой морской лев  или крутящаяся юла? В  сомнении воздерживаюсь. Губная гармошка? Она здорово звучит, но  так  ли она  необходима? Очки? Нет, это смешно и совершенно бесполезно. Ксилофон?.."    Однажды  моя мать пришла  в  гостиную  с животным с длинной  шеей,  чей  длинный  тонкий  хвост  заканчивался  в  электрической  розетке.  Она нажала  кнопку, и  зверь жалобно  беспрерывно завыл. Его голова начала двигаться  по  полу  туда-сюда, таща позади  себя материнскую руку.  Иногда, тело двигалось  вперед на ножках-колесиках.    Я видела пылесос не впервые, но я еще не размышляла о его значимости. Я  приблизилась к нему на четвереньках, чтобы быть одного роста с ним  я знала,  что всегда надо быть на одном уровне с тем, что осматриваешь. Я следовала за  его  головой и клала щеку на ковер, чтобы наблюдать за тем,  что происходит.  Это было  чудо: аппарат заглатывал материальную реальность, которую встречал  и превращал ее в небытие.    Он  заменял что-то  ничем: это замещение не могло быть ничем иным,  как  божественным произведением.    У меня было смутное воспоминание о том, что  я была Богом не так давно.  Иногда  в моей  голове  раздавался громкий  голос, который  погружал меня  в  неизмеримую бездну и говорил: "Вспомни! Это я живу в тебе! Вспомни!" Не знаю  точно, что я  об  этом  думала,  но моя божественность  казалась  мне  более  вероятной и более приятной.    Внезапно,   я   встретила   брата:  пылесос.   Что   могло  быть  более  божественным,  чем это чистое и простое уничтожение? Напрасно я считала, что  Богу нечего доказывать,  я хотела бы быть способной сотворить подобное чудо,  выполнить столь же метафизическую задачу.    "A ch'io  o o  ittore!"  (я тоже художник) воскликнул Караваджо, открыв  картины  Рафаэля. С подобным же  энтузиазмом,  я могла бы  крикнуть: "Я тоже  пылесос!"    В последнюю секунду я вспомнила, что нужно было быть осторожной с моими  достижениями:  предполагалось,  что  я  владею  двумя словами, и я не хотела  дискредитировать себя, выдавая целые фразы. Но у меня уже было третье слово.    Я решила больше не ждать, открыла рот и выкрикнула три слога: пылесос!    Мгновение  спустя  моя мать  бросила трубу  пылесоса и побежала звонить  отцу:    - Она сказала третье слово!    - Какое?    - Пылесос.    - Хорошо. Из нее получится прекрасная хозяйка.    Должно быть, он был немного разочарован.    Мое  третье слово  было большим достижением,  отныне я  могла позволить  себе, что-нибудь менее экзистенциальное в качестве четвертого. Учитывая, что  моя сестра на 2,5 года старше меня, была хорошей, я выбрала ее имя:    - Жюльетт! - выкрикнула я, глядя ей в глаза.    Речь имеет огромные  возможности: едва  я произнесла вслух это имя, как  мы страстно  полюбили друг друга. Моя сестра  обняла меня и  прижала к себе.  Как любовный напиток Тристана и Изольды, слово связало нас навсегда.    Невозможно было, чтобы  в качестве  пятого слова я  избрала  имя  моего  брата на 4 года старше меня: этот скверный тип провел полдня сидя около меня  и читая комикс про Тинтена. Он обожал меня мучить. Чтобы его наказать, я его  не называла. Таким образом, он как бы не существовал.    С нами жила Нишио-сан, моя японская гувернантка.  Она была сама доброта  и  нежила меня часами.  Она  не  говорила  ни  на каком языке  кроме  своего  родного. Я понимала все, что она говорила. Таким образом, моим  пятым словом  было "японец", поскольку я его назвала.    Я уже дала имена четверым  каждый раз это делало их такими счастливыми,  что я больше  не сомневалась  в  значимости слова: оно доказывало людям, что  это они. Из этого я заключила, что они не были в этом уверены. Они нуждались  во мне, чтобы это знать.    Значит,  говорить  означало  давать  жизнь?  Я была в этом  не уверена.  Вокруг меня люди говорили с утра до вечера и последствия этого вовсе не были  также волшебны. Для моих родителей говорить означало следующее:    - Я пригласила супругов Трюк на двадцать шестое.    - Кто такие Трюк?    - Да ладно, Даниель, ты кроме них  ни с кем не  знаком. Мы уже двадцать  раз с ними обедали.    - Не помню, кто такие Трюк?    - Увидишь.    Не думаю,  что  существование  Трюк усилилось после таких речей. Скорее  наоборот.    Разговор моего брата и сестры сводился к следующему:    - Где моя коробка лего?    - Понятия не имею.    - Врушка! Это ты ее взяла!    - Неправда!    - Ты мне скажешь, где она!    И потом они дрались. Разговор был прелюдией битвы.    Когда   милая   Нишио-сан  разговаривала  со  мной,  чаще   всего   она  рассказывала  мне  со  страшно  сдержанным  японским  смехом, как  ее сестру  раздавил  поезд Кобе-Ниши-номия,  когда она была  маленькой. Каждый раз  при  этом рассказе, слова моей гувернантки обязательно убивали маленькую девочку.  Значит, способность говорить могла также и убивать.    Поучительное  наблюдение  за речью  других привело  меня  к  следующему  выводу: говорить было столь же  созидательно, сколь и разрушительно.  Стоило  очень осторожно обращаться с этим изобретением.    С  другой стороны, я заметила,  что существовала также безобидная форма  речи.  "Прекрасная  погода,  не  правда  ли?"  или  "Дорогая,  вы  прекрасно  выглядите!"  - были  фразами,  не  производившими  никакого  метафизического  эффекта. Можно было  произносить их без  малейшего опасения. Можно было даже  не  говорить этого. Если это  говорилось,  то это делалось без сомнения  для  того, чтобы предупредить людей, что их не собираются убивать. Это было как с  водяным  пистолетом моего брата  когда он стрелял в меня, объявляя: "Пах! Ты  убита!", я не умирала, я просто была облита.  К такого рода речам прибегали,  чтобы показать, что их оружие заряжено холостыми.    Что и требовалось доказать, шестым словом была "смерть".          В доме царила ненормальная тишина. Мне захотелось разобраться в этом, и  я спустилась по большой  лестнице. В гостиной плакал мой отец: зрелище, мною  раньше никогда не виданное. Моя мать держала его в своих руках, как большого  младенца.    Очень мягко она сказала мне:    - Твой папа потерял свою маму. Твоя бабушка умерла.    Я приняла ужасный вид.    -  Конечно,  - продолжила она,  - ты не знаешь, что значит смерть. Тебе  только два с половиной года.    -  Смерть!  - безапелляционно произнесла я утвердительным тоном прежде,  чем повернуться и уйти.    Смерть!  Как  будто я этого  не знала!  Мои  два  с половиной  года  не  удаляли,  а  приближали меня к ней.  Смерть! Кто лучше  меня знал об этом? Я  едва  рассталась  со значением этого  слова!  Я знала его гораздо лучше, чем  другие дети, я  простерла ее  за рамки  человеческих  возможностей. Не я  ли  прожила два года  в  коме, если  только  можно жить в коме. А что же иначе я  делала в своей колыбели так  долго, если  не  заставляла умирать свою жизнь,  время, страх, небытие, оцепенение?    Смерть я изучила с близкого расстояния: смерть, это  был потолок. Когда  знаешь потолок лучше,  чем себя самое,  это называется смертью.  Потолок это  то, что  мешает глазам смотреть  вверх, а  мыслям  возвыситься.  Кто говорит  потолок, говорит погреб: потолок - это крышка мозга. Когда наступает смерть,  гигантская крышка  опускается на  вашу черепную коробку. Со  мной  произошло  почти  то  же самое: я прожила  это в  другом смысле, в возрасте,  когда моя  память могла запечатлеть это или, по крайней мере, сохранить об этом смутное  впечатление.    Когда  метро выходит из-под  земли, когда открываются черные занавески,  когда удушье закончилось, когда единственно необходимые глаза смотрят на нас  по-новому, приоткрывается  крышка смерти, это наш черепной погреб становится  мозгом под открытым небом.    Тот, кто, так или  иначе,  приблизился к смерти и вернулся  невредимым,  нашел свою Эвридику: он знает,  что внутри у него есть нечто, что напоминает  ему о  смерти и что  не  стоит смотреть ей в  лицо.  Потому  что смерть, как  убежище, как комната с закрытыми шторами, как одиночество, она  одновременно  ужасна и заманчива: чувствуешь, что там тебе было бы хорошо. Достаточно лишь  позволить себе войти,  чтобы погрузиться в эту  внутреннюю спячку.  Эвридика  так   соблазнительна,   что   забываешь,   почему   этому   соблазну   нужно  сопротивляться.    Нужно это единственно потому, что проход туда  -  это зачастую  билет в  один конец. Иначе, это бы не было необходимо.      Я  уселась  на  лестнице,  думая  о  бабушке   и  белом  шоколаде.  Она  способствовала моему  освобождению  от смерти, и  немного погодя наступил ее  черед. Словно была заключена сделка. Она оплатила мою  жизнь своею. Знала ли  она об этом?    По крайней мере, я сохранила воспоминание о ней. Моя бабушка сняла гипс  с  моей памяти. Просто прокрутить  назад:  она  здесь,  живая, держит плитку  шоколада как скипетр. Так я возвращаю ей то, что она дала мне.    Я не  заплакала.  Я  снова поднялась в  комнату, чтобы играть  в  самую  лучшую  игру  в  мире:  юлу.  У меня была  юла  из пластмассы, стоившая всех  богатств  в  мире.  Я  раскручивала ее  и  часами неподвижно  смотрела.  Это  постоянное вращение казалось мне важным.      Я знала, что такое смерть. Мне не  достаточно было понимать это. У меня  была масса вопросов. Проблема была в том, что официально я располагала всего  шестью словами, из которых не было ни  одного глагола, ни  одного  союза, ни  одного наречия:  с этим трудно  было построить  вопросительное  предложение.  Конечно,  на самом  деле,  в моей голове  был необходимый лексикон  - но как  внезапно перейти от шести к тысяче слов, не разоблачив свой обман?    К  счастью, выход был: Нишио-сан.  Она говорила только по-японски,  что  ограничивало ее общение  с  моей матерью. Я  могла тайком  поговорить с ней,  спрятавшись за ее языком.    - Нишио-сан, почему мы умираем?    - Ты что, разговариваешь?    - Да, но не говори об этом никому. Это секрет.    - Твои родители обрадовались бы, если бы узнали, что ты разговариваешь.    - Это им будет сюрприз. Почему мы умираем?    - Потому что так угодно Богу.    - Ты действительно так думаешь?    - Я  не знаю.  Я видела, как  умерло  много людей:  мою сестру раздавил  поезд, мои родители погибли во  время бомбардировки в  войну. Не знаю, хотел  ли Бог этого.    - Ну, так почему мы умираем?    - Ты  имеешь  в  виду твою бабушку?  Это  нормально  -  умереть,  когда  состарился.    - Почему?    - Когда много прожил, устаешь. Умереть  для старого  человека  это  как  лечь спать. Это хорошо.    - А умереть, когда еще не состарился?    -  Про  это я не знаю,  почему так происходит.  Ты понимаешь все, что я  рассказываю?    - Да.    - Значит,  ты  говоришь  по-японски,  раньше,  чем  научилась  говорить  по-французски?    - Нет. Это то же самое.    Для меня  не было  языков, но был один  большой язык, из которого можно  было выбирать  японские  или французские варианты, как  захочется. Я еще  не  слышала языка, которого бы не понимала.    -  Если  это одно  и  то же,  как ты  объяснишь то,  что  я  не  говорю  по-французски?    - Я не знаю. Расскажи мне про бомбардировки.    - Ты уверена, что хочешь это услышать?    - Да.    И  она начала  рассказ о кошмаре. В 1945 году ей  было  7  лет. Однажды  утром, бомбы  посыпались дождем. В Кобе их  было  слышно уже  не первый раз,  издалека их не доставало. Но в то утро Нишио-сан почувствовала, что наступил  их черед, и она не  ошиблась.  Она осталась лежать на  татами, надеясь,  что  смерть застанет ее спящей.  Внезапно, прямо рядом с ней раздался взрыв такой  силы,  что  малышке сначала  показалось, что ее разорвало на тысячу  кусков.  Сразу же вслед за этим,  удивленная, что выжила, она захотела убедиться, что  все  ее члены все еще  прикреплены к  телу,  но  что-то  ей  мешало:  прошло  какое-то время, пока она поняла, что погребена.    Тогда она начала копать руками, надеясь, что двигается к  верху, в этом  она была не уверена. В  какой-то момент она  коснулась в земле чьей-то руки,  она не знала,  чья она была, она даже не знала, присоединялась ли эта рука к  телу  - единственно в  чем  она была уверена,  то это в  том, что рука  была  мертва, за неимением ее обладателя.    Она  ошиблась  направлением  и перестала  копать, чтобы  послушать.  "Я  должна двигаться в сторону шума: там жизнь". Она услышала крики и попыталась  копать в этом направлении, возобновила свой труд крота.    - Как ты дышала? - спросила я.    - Я не знаю.  Как-то получалось. И вообще, есть животные, которые живут  под землей и дышат.  Воздух поступал с трудом, но все-таки  поступал. Будешь  слушать дальше?    Я с энтузиазмом требовала продолжения.    В  конечном  счете Нишио-сан  выбралась не поверхность. "Здесь жизнь" -  говорил ей инстинкт. Он обманул ее: там была смерть. Среди разрушенных домов  валялись части человеческих тел.  Девочка успела узнать  голову своего  отца  прежде, чем одна из  бесчисленных бомб разорвалась  и глубоко похоронила  ее  под обломками.    Под крышей своего земляного савана она сначала спросила себя, не стоило  ли остаться  там: "Здесь я в большей безопасности и здесь меньше ужасов, чем  там". Понемногу она начала задыхаться. Она стала копать на шум, ужасаясь при  мысли о том, что она увидит на этот раз. Но она напрасно волновалась: ничего  увидеть  было нельзя, потому что едва она показалась на поверхности, как тут  же оказалась на 4 метра глубже.    - Я не знаю, сколько часов  это длилось. Я копала, копала и каждый раз,  когда я оказывалась на поверхности, я снова была погребена новым  взрывом. Я  уже  не знала,  зачем я лезла вверх, но я лезла, потому что это было сильнее  меня. Я уже знала, что мой отец был мертв, что у  меня больше не было  дома,  но я еще не знала о судьбе моей матери и моих братьев. Когда  дождь  из бомб  прекратился, я была поражена, что все еще жива. Расчищая землю от мусора, мы  наткнулись понемногу на трупы тех, кого не доставало, моей матери и братьев.  Я  завидовала своей сестре,  раздавленной поездом двумя годами  раньше и тем  самым, избежавшей этого зрелища.    Поистине  у  Нишио-сан были прекрасные истории для  рассказа: тела  там  всегда оказывались разорванными на куски.        Поскольку  я  все  более  удерживала при себе свою  няню,  мои родители  решили нанять вторую  японку, чтобы помочь ей. Они дали объявление в деревне  Шукугава.    У них не было трудностей с выбором: пришла всего одна женщина.    Кашима-сан  сделалась  второй  нянькой.  Она  была   противоположностью  первой.  Нишио-сан  была  молодой,  доброй и  милой   она  была некрасива  и  происходила  из  бедных  слоев  народа. Кашима-сан  было  лет  пятидесяти  и  обладала  красотой столь  же  аристократической,  как  ее происхождение:  ее  великолепное лицо глядело на нас с презрением. Она принадлежала к той старой  японской  знати,  которую  американцы  уничтожили  в  1945  году.  Она  была  принцессой в течение 30 лет, и однажды оказалась без титула и без денег.    С тех пор она зарабатывала на жизнь трудом служанки, как тот, что мы ей  предложили. Она  считала всех белых виноватыми в своем унижении и ненавидела  нас  в  массе.  Ее  прекрасные утонченные черты и  высокомерная  худощавость  внушали уважение. Мои родители разговаривали с ней с почтением, как с важной  дамой  она с ними  не разговаривала  и старалась работать  как можно меньше.  Когда моя мать просила ее помочь ей в чем-то, Кашима-сан вздыхала и  бросала  на нее взгляд, говоривший: за кого вы меня принимаете?    Вторая гувернантка обращалась  с первой, как с собакой, не только из-за  ее   скромного  происхождения,   но  также  потому,  что   она  считала   ее  предательницей,  заключившей  договор  с  врагом.  Она  оставляла всю работу  Нишио-сан, которая имела злополучный инстинкт  подчинения  своей государыне.  Та нападала на нее по малейшему поводу:    - Ты заметила, как ты с ними разговариваешь?    - Я разговариваю с ними так же, как и они со мной.    - У тебя  никакого чувства чести. Тебе  не  достаточно, что они унизили  нас в 1945 году?    - Это были не они.    - Это то же самое. Эти люди были союзниками американцев.    - Во время войны они были маленькими детьми, как и я.    -  И что? Их родители были нашими врагами. Кошки  собакам  не друзья. Я  лично их презираю.    -  Ты  не  должна была  говорить  так  при девочке,  сказала Нишио-сан,  указывая на меня подбородком.    - При этом ребенке?    - Она понимает то, что ты говоришь.    - Тем лучше.    - Я люблю эту малышку.    Она говорила правду: она  любила меня также, как  своих двоих  дочерей,  двух  близнецов десяти  лет,  которых  она никогда  не  называла  по  имени,  поскольку она не отделяла одну от другой. Она всегда называла из футаго, и я  долго  думала,  что это двойное имя  было  названием только одного  ребенка,  значения  множественного  числа  зачастую  неопределенны в  японском  языке.  Однажды девочки пришли в дом, и Нишио-сан окликнула их издалека: Футаго! Они  прибежали  как два сиамских близнеца, открыв  мне тем  самым  значение этого  слова. Рождение близнецов должно быть  в Японии  проблемой  более серьезной,  чем повсюду.    Я  очень  быстро  заметила,  что мой  возраст  обеспечивал  мне  особое  положение.  В стране восходящего  солнца, с  рождения до детского  сада,  мы  боги. Нишио-сан обращалась со  мной, как  с  божеством.  Мой брат, сестра  и  футаго  уже вышли  из  священного  возраста:  с ними  разговаривали  обычным  образом. Я же была окасама: почтенное детское сиятельство, господин ребенок.    Когда утром  я  приходила  на  кухню, Нишио-сан становилась  на колени,  чтобы быть  одного со мной  роста. Она не отказывала мне ни в  чем.  Если  я  объявляла о своем желании есть из ее тарелки, что случалось часто, поскольку  я  предпочитала ее еду своей, она больше  не прикасалась к своей  пище:  она  ждала,  пока я  закончу, чтобы  продолжить  свою трапезу, если я  была столь  великодушна, чтобы оставить ей что-нибудь.    Как-то в полдень, моя мать заметила эту выходку и строго отругала меня.  Тогда она велела Нишио-сан больше не допускать такой тирании с моей стороны.  Напрасно: как  только мама отвернулась, мои поборы  возобновились. И  не без  основания: окономьяки  (блины  с капустой,  креветками  и имбирем)  и рис  с  тцукемоно (маринованный  хрен  в  рассоле желто-шафранного цвета) были более  аппетитны, чем мясные кубики с вареной морковью.    Существовало  две еды:  в столовой и кухне. Я нехотя  ела  в  столовой,  чтобы  оставить место для кухонной  еды. Я выбрала свой лагерь очень быстро:  между родителями, которые обращались со мной, как  с другими и гувернанткой,  которая обожествляла меня, колебаться не приходилось.    Я была бы японкой.        Я была японкой.    В  два с  половиной года в провинции Канcай быть японкой означало  жить  среди  красоты и обожания. Быть японкой означало  упиваться сильно пахнущими  цветами  мокрого  после  дождя  сада,  сидеть  на  берегу  каменного  пруда,  разглядывать   вдали  горы,  большие,  как  их  нутро,  повторять  про  себя  загадочное  пение  продавца  сладких  пататов,  проходящего  по  кварталу  с  наступлением вечера.    В два с половиной года быть японкой означало быть избранной  Нишио-сан.  В  любое мгновение,  стоило  мне попросить,  она бросала  свою работу, чтобы  взять меня на руки, баловать меня,  петь мне песни, где говорилось о котятах  и цветущих вишнях.    Она  всегда  была  готова  рассказывать  мне  свои  истории  о   телах,  разрезанных на  куски,  что очаровывало  меня,  или  легенду  о той или иной  ведьме, варившей из людей суп в котле: эти чудесные сказки восхищали меня до  умопомрачения.    Она садилась и  укачивала меня, как куклу.  Я  принимала страдальческий  вид с одним лишь желанием быть утешенной:  Нишио-сан подолгу утешала  меня в  моих несуществующих горестях, играя в игру, искусно жалея меня.    Потом она осторожно проводила пальцем, рисуя мои черты и хваля красоту,  которую она называла исключительной:  она приходила в восторг от  моего рта,  лба, щек, глаз  и  заключала, что  она никогда не видела богини со столь  же  восхитительным лицом. Эта была добрая женщина.    И  мне  не  надоедало  оставаться  в ее  объятиях,  я  осталась бы  там  навсегда,   млея   от   такого  обожания.  И  сама   она  млела   от   этого  идолопоклонства,  доказывая  тем  самым справедливость и  превосходство моей  божественности.    В два с половиной года было бы глупо не быть японкой.    Не было  случайностью,  что  я  обнаружила раньше мои  знания японского  языка,   чем  своего  родного:  культ  моей  личности  предусматривал  такие  лингвистические  требования. Мне необходим был  язык, чтобы общаться  с тем,  кто  был мне  верен.  Эти  последние не были  особенно многочисленны, но мне  хватало  силы их веры  и  значимости их места  в моей  вселенной:  ими  были  Нишио-сан, футаго и прохожие.    Когда я прогуливалась по улице за руку с главной жрицей моего культа, я  безмятежно  ждала одобрительных  возгласов зевак, зная, что  они не замедлят  раздастся по поводу моего очарования.    Однако, эта религия никогда не доставляла мне такого удовольствия,  как  в четырех стенах сада: это был мой храм. Кусочек земли, засаженный цветами и  деревьями  и  окруженный  оградой:  не  выдумали  еще  ничего  лучше,  чтобы  примириться с вселенной.    Сад в доме был японский, что  делало  его плеонастическим садом. Он  не  был  "дзен",  но его каменный пруд, строгость его  стиля, вся первосортность  говорили о стране, определяющей значение сада более религиозно, чем другие.    Наивысшая  степень моей  религии географически  была сконцентрирована в  саду.  Возвышающиеся стены, покрытые японской  черепицей,  которые  окружали  его, скрывали меня  от мирских взглядов и подтверждали,  что я находилась  в  святилище.    Когда  Богу  нужно  место,  символизирующее  земное   счастье,   он  не  останавливается  ни на необитаемом острове, ни на  пляже с мелким песком, ни  на поле спелой пшеницы, ни на зеленеющем альпийском луге  он выбирает сад.    Я  разделяла его мнение: нет лучшего  места, чтобы царить. Пожалованная  садом, я имела в качестве  подданных  растения,  которые, по моему  приказу,  распускались на глазах. Это была первая весна  моего  существования, и  я не  представляла, что  эта  растительная юность познает свой апогей,  за которым  последует закат.    Однажды вечером я сказала бутону на стебле: "Цвети." На следующий  день  он превратился в пышный белый пион. Не  было сомнений, я обладала властью. Я  рассказала об этом Нишио-сан, и она это не опровергла.    Со  времени  пробуждения  моей  памяти,  в  феврале, мир не  переставал  распускаться. Природа присоединялась  к моему восшествию на престол.  Каждый  день сад был  роскошнее, чем накануне. Цветок увядал лишь  для  того,  чтобы  возродиться еще краше чуть дальше.    Как люди должны были быть мне благодарны! Как их жизнь должна была быть  грустна  до меня! Потому что это я принесла им эти бесчисленные  чудеса. Так  что же могло быть естественнее их обожания?        Однако,   существовала   логическая   проблема   в   этой  апологетике:  Кашима-сан.    Она  не  верила  в  меня.  Это  была  единственная японка,  которая  не  принимала  новую  религию.  Она  меня  ненавидела.  Только   специалисты  по  грамматике  могут  быть  настолько  наивны,  чтобы  думать,  что  исключение  подтверждает правило: я не была им, и случай с Кашима-сан волновал меня.    Так, когда я ходила в  кухню вкушать мою  вторую пищу, она не позволяла  мне есть из своей тарелки. Изумленная такой дерзостью, я запустила руку в ее  еду: это стоило мне пощечины.    Раздосадованная, я ушла  плакать  к Нишио-сан, надеясь, что та  накажет  безбожницу  но ничего не произошло.    - Ты считаешь это нормальным? - спросила я ее с негодованием.    - Это Кашима-сан. Она такая.    Я спросила себя, можно ли было принять такой ответ. Имеют ли право бить  меня единственно потому, что  ты "такой". Это  было  чересчур. Неповиновение  моему культу могло привести к непоправимому.    Я приказала, чтобы ее  сад не цвел. Казалось, ее это  не взволновало. Я  заключила из этого, что она была равнодушна к прелестям  ботаники.  На самом  же деле, у нее просто не было сада.    Тогда  я избрала более  милосердную тактику и решила  соблазнить ее.  Я  выступила  вперед  и  протянула  ей  руку  с  великодушной  улыбкой,  такими  изображены Бог и Адам на потолке сикстинской капеллы: она отвернулась.    Кашима-сан отвергала  меня.  Она  меня отрицала.  Также, как существует  антихрист, она была анти-я.    Я прониклась к  ней глубокой жалостью. Как должно было быть тоскливо не  обожать меня.  Это  было видно:  Нишио-сан  и  другие верные  мне  светились  счастьем, потому что любить меня было для них благом.    Кашима-сан не  позволяла себе отдаться  этой  чудесной обязанности: это  читалось в  прекрасных чертах ее лица, в выражении суровости и отрицания.  Я  крутилась около нее, наблюдая, выискивая причину  отсутствия поклонения мне.  Никогда бы я не  могла себе  представить,  что  дело было во мне, так сильно  было мое  убеждение в  том,  что  я с  головы  до  ног являлась  неоспоримой  ценностью  планеты. Если  аристократка-гувернантка не любила меня, значит, у  нее была какая-то проблема.    Я нашла ее: с помощью тщательного наблюдения за Кашима-сан, я заметила,  что  она страдала от  сдержанности. Каждый раз, когда  представлялся  случай  порадоваться,   насладиться,   восхититься  чем-то,   рот  благородной  дамы  сжимался, губы становились неумолимыми: она сдерживала себя.    Словно удовольствия были недостойны ее. Словно радость была отречением.    Я  пустилась  в некоторые  научные опыты. Я принесла  Кашима-сан  самую  красивую  камелию из сада, уточняя,  что я ее сорвала для  нее: искривленный  рот, сухое спасибо. Я попросила Нишио-сан приготовить ее любимое  блюдо: она  приготовила нежный  шаван муши,  который был съеден кончиками губ при полной  тишине.   Заметив  радугу,   я   прибежала  позвать  Кашима-сан,  чтобы  она  полюбовалась ею: та пожала плечами.    Тогда,  исполненная великодушия, я  решила подарить ей самое прекрасное  зрелище, которое  только можно было себе представить. Я переоделась в наряд,  который   мне  подарила  Нишио-сан:  маленькое  кимоно  из  розового  шелка,  украшенное   лилиями,   с  широким  красным  оби4,  лакированными  гета5 и зонтиком из пурпурной бумаги с летящими белыми цаплями. Я  выпачкала губы в материнской помаде и  пошла полюбоваться на себя в зеркале:  сомнений быть не  могло, я была великолепна. Никто бы не устоял при подобном  появлении.    Сначала я пошла  поразить наиболее верных мне слуг, которые разразились  радостными криками, которых я ожидала. Вертясь  вокруг своей  оси, как самый  желанный мотылек, я  подарила  затем свое  великолепие саду  в виде танца  в  форме бешеных  скачков.  Там же я украсила свою прическу гигантским  пионом,  получилась этакая шляпа.    Разодетая  таким  образом  я   показалась  Кашима-сан.  Она  никак   не  отреагировала.    Это утвердило меня в моем  диагнозе: она сдерживалась. Иначе, как могла  она не  разразиться восклицаниями  при  виде меня? И как Бог  к грешнику,  я  прониклась чувством сострадания к ней. Бедная Кашима-сан!    Если бы я знала о существовании молитвы, я бы помолилась  за  нее. Но я  не видела никакого средства включить эту скептическую  гувернантку в видение  моего мира, и это огорчало меня.    Я познавала пределы моей власти.        Среди друзей моего отца был один вьетнамский бизнесмен, который женился  на  француженке.  Вследствие  легко  вообразимых  политических  проблем   во  Вьетнаме 1970 года, этот человек должен был  срочно вернуться в свою страну,  взяв свою  жену,  но, не отважился затруднять себя  своим  сыном  шести лет,  который был таким образом доверен моим родителям на неопределенный срок.    Хьюго был  невозмутимым и сдержанным мальчиком. Он  производил  на меня  хорошее впечатление до того момента, пока не перешел на сторону врага, моего  брата. Двое мальчишек стали неразлучны. Я решила не называть Хьюго по имени,  чтобы наказать его.    Я  все  так же мало  говорила по-французски, чтобы поберечь эффект. Это  становилось   невыносимо.  Я  чувствовала  необходимость   выкрикнуть  такие  решительные  вещи,  как "Хьюго и  Андре  -  зеленые какашки".  Увы,  меня не  считали способной на такие высококачественные высказывания. И я  страдала от  нетерпения,  размышляя  о  том, что  мальчишки  ничего  не  теряли от  этого  ожидания.    Иногда  я спрашивала себя,  почему я не показываю  родителям всю ширину  моего  словарного запаса: зачем лишать  себя такой власти? Верная, сама того  не зная, этимологии слова "дитя", я в  смущении чувствовала, что, заговорив,  лишилась бы некоторых знаков внимания,  которые обычно оказываются  магам  и  умственно отсталым.        На юге Японии апрель необыкновенно теплый месяц. Родители отвели нас на  море. Я  уже  очень  хорошо  знала  океан, благодаря  заливу  Осаки, который  когда-то был так переполнен нечистотами, что можно было в них плавать. Мы же  приехали с  другой стороны страны, в Тоттори, где я  открыла  Японское море,  красота  которого  меня  покорила.  У  японцев  это  море мужского  рода,  в  противоположность океану, который  они  считают женщиной: это различие  меня  озадачило. И сегодня я разобралась в этом не больше.    Пляж в  Тоттори6 был  большим как  пустыня. Я пересекла  эту  Сахару  и достигла кромки  воды.  Она  боялась  так же, как  и я: как робкий  ребенок, она  то подавалась  вперед, то отступала  без конца. Я повторяла за  ней.    Все мои нырнули в нее. Моя мать  позвала меня. Я  не решилась следовать  за ними, не смотря на спасательный круг, надетый на меня. Я смотрела на море  с ужасом и  вожделением.  Мать  взяла  меня за  руку и повлекла. Внезапно, я  лишилась  земного   притяжения:  вода   подхватила   меня  и  вытолкнула  на  поверхность.  Я  издала вопль  удовольствия  и экстаза.  Величественная  как  Сатурн,  с  кругом вместо  кольца,  я оставалась  в  воде  часами  напролет.  Пришлось вытаскивать меня силой.    - Море!    Это было мое седьмое слово.      Очень быстро я  научилась  плавать с кругом.  Достаточно было  колотить  ногами и руками и получалось нечто похожее  на плавание щенка. Поскольку это  было утомительно, я держалась там, где мои ноги доставали до дна.    Однажды случилось чудо. Я  вошла  в  море  и  зашагала  прямо в сторону  Кореи,  я обнаружила,  что  дно больше  не  опускается. Оно приподнялось для  меня.  Христос  шагал по воде, я заставляла подниматься морское дно. Каждому  свое чудо.  Восхищенная,  я решила  шагать,  не  замочив  головы,  до самого  континента.    Я  углублялась в неизведанное, топча мягкое  и такое  податливое дно. Я  шагала,  шагала, удаляясь от  Японии,  гигантскими шагами, думая о том,  как  здорово было обладать такими способностями.    Я шла и шла и  вдруг упала. Доска из  песка,  которая несла меня до сих  пор, провалилась.  Я  потеряла  опору.  Вода  поглотила  меня.  Я попыталась  барахтать  руками и ногами, чтобы  вернуться на поверхность, но каждый  раз,  когда моя  голова  оказывалась наверху, новая волна  накрывала  меня, словно  палач, стремящийся вытянуть из меня признание.    Я  поняла, что тону. Когда мои  глаза  показывались  из  моря, я видела  пляж, который казался  мне таким далеким, моих родителей, которые отдыхали и  людей, которые  неподвижно  наблюдали за  мной, верные  старинному японскому  принципу  никогда  никому не спасать жизнь,  потому  что  это  принудило  бы  человека к слишком большой благодарности.    Зрелище этой  публики,  присутствующей  при свершении моей смерти, было  еще ужаснее, чем самая кончина.    Я крикнула:    - Тасукете!    Тщетно.    Тогда  я  решила,  что  не время было  стесняться французского языка, и  перевела свой предыдущий крик, вопя:    - На помощь!    Должно  быть,  так  и  было, вода  хотела  добиться  от меня,  чтобы  я  заговорила  на  языке своих родителей. Увы, эти последние не услышали  меня.  Зрители  японцы соблюли  свой принцип невмешательства  до того, что даже  не  предупредили  моих родителей.  И я смотрела, как они внимательно  следят  за  тем, как я умираю.    Вскоре у меня не  осталось больше сил  двигаться, и я отдалась течению.  Мое  тело скользнуло под  воду. Я знала,  что эти моменты  были последними в  моей жизни, и не хотела их пропустить. Я открыла глаза и  то, что я увидела,  очаровало меня.  Солнечный свет никогда не был так красив, как сквозь  толщу  воды. Движение волн порождало сверкающие разводы.    Я забыла о страхе смерти. Мне казалось, что я оставалась там часами.    Чьи-то руки  вырвали меня и подняли к воздуху. Я сделала глубокий вздох  и взглянула на того, кто  меня  спас:  это была моя  мать, она  плакала. Она  отнесла меня на пляж, сильно прижимая к своему животу.    Она  завернула  меня в полотенце  и сильно растерла  мне живот и спину:  меня стошнило, и вылилось много  воды. Потом она укачивала меня, рассказывая  сквозь слезы:    - Это  Хьюго  спас тебе  жизнь.  Он играл  с  Андре  и Жюльетт,  когда,  случайно, увидел твою  голову в  тот момент,  когда она  исчезла в  море. Он  предупредил меня и показал, где ты была. Без него ты бы умерла!    Я взглянула на маленького евразийца и сказала торжественно:    - Спасибо, Хьюго, ты милый.    Последовало ошеломленное молчание.    -  Она  разговаривает!  Она разговаривает  как  императрица! -  ликующе  произнес отец, который в одно мгновение перешел от запоздалой дрожи к смеху.    - Я давно разговариваю, - заявила я, пожав плечами.    Воде удался ее замысел: я созналась.      Лежа  на  песке  рядом  с  сестрой  я  задала себе  вопрос,  была  ли я  счастлива,  что  не   умерла.  Я   рассматривала  Хьюго  как  математическое  уравнение: без него - нет меня. Нет меня: понравилось ли бы мне это? Меня бы  здесь  не было, чтобы узнать это, логично возразила я  сама себе. Да, я была  счастлива не умереть, чтобы знать, что мне это нравится.    Рядом  со мной красавица Жюльетт. Надо  мной чудные облака. Передо мной  восхитительное  море. За  мной  бесконечный пляж. Мир  был  прекрасен:  жить  стоило.      Вернувшись в  Шукугава, я решила  научиться плавать. Недалеко от дома в  горах было  маленькое зеленое озеро,  которое  я  нарекла  Маленьким Зеленым  Озером.  Это  был  рай в  жидком  виде.  Он  был  теплым  и  восхитительным,  затерянным в изобилии азалий.    Нишио-сан  взяла  в привычку  каждое  утро  водить  меня  к  Маленькому  Зеленому Озеру. Я  в  одиночку  открыла искусство плавания  как рыба, всегда  головой  в   воде,  с  открытыми  глазами   глядя  на  затонувшие  таинства,  существование которых я обнаружила когда тонула.    Когда моя голова  показывалась на поверхности,  я видела лесистые горы,  возвышающиеся  вокруг  меня. Я была геометрическим  центром круга в роскоши,  которая не переставала приумножаться.      Соприкосновение  со  смертью  не  поколебало  мое  не  сформулированное  убеждение  в  том,  что  я  являлась  божеством.  Иначе,  почему  боги  были  бессмертны? Почему  бессмертие делает  вас божеством? Пион менее величествен  от того, что увядает?    Я спросила Нишио-сан, кто такой  Иисус. Она сказала, что не знает этого  хорошенько.    - Я знаю,  что это бог, - отважилась она сказать. - У него были длинные  волосы.    - Ты веришь в него?    - Нет.    - Ты веришь в меня?    - Да.    - У меня тоже длинные волосы.    - Да, и потом, тебя я знаю.    Нишио-сан была хорошей, у нее всегда были весомые аргументы.    Мой  брат,  сестра и Хьюго ходили  в американскую школу у горы Рокко. У  Андре среди  школьных  учебников была  книга,  которая  называлась My frie d  Je u . Я  еще не могла читать, но  там были картинки. В конце виднелся герой  на кресте  и много людей,  которые  на него смотрели. Этот  рисунок очаровал  меня. Я спросила Хьюго, почему Иисус был повешен на крест.    - Чтобы убить его, - ответил он.    - Это убивает людей, если они на кресте?    - Да. Потому что он прибит к дереву гвоздями. Это гвозди убивают.    Такое   объяснение  показалось   мне  приемлемым.   Картинка  от  этого  становилась  лишь притягательнее. Значит, Иисус умирал перед толпой, и никто  не приходил ему на помощь! Это мне что-то напоминало.    Я  тоже побывала  в  подобной ситуации: я  умирала и  видела,  как люди  смотрят  на это. Достаточно  было  лишь,  чтобы кто-нибудь  вынул  гвозди  у  распятого,  чтобы спасти его: достаточно было, чтобы кто-нибудь вытащил меня  из воды, или  просто  предупредил  моих  родителей. В моем случае,  как  и в  случае с Иисусом зрители предпочли не вмешиваться.    Несомненно,  жители  страны,  где  жил  Иисус   придерживались  тех  же  принципов, что  и японцы: спасти жизнь кому-либо означало сделать его на всю  жизнь  рабом   преувеличенной  благодарности.  Лучше  стоило  позволить  ему  умереть, чем лишить свободы.    Я   не  собиралась  спорить  с  этой  теорией:  я  только   знала,  что  чувствовать, что умираешь на  глазах  у пассивной публики, было  ужасно. И я  испытывала глубокую  близость  к Иисусу,  потому  что  я  была  уверена, что  понимаю, каким возмущением был охвачен он в тот момент.    Я хотела знать больше  об этой  истории.  Так как правда  скрывалась за  прямоугольными страницами книг,  я решила  научиться читать. Я  объявила  об  этом решении, но меня высмеяли.    Поскольку  меня не воспринимали всерьез,  я взялась  за дело сама. Я не  видела в этом  никакой  проблемы. Научилась же  я  сама  таким замечательным  вещам как: говорить, ходить, плавать, царить и играть с юлой.    Мне  показалось разумным начать с комикса про Тинтена,  потому  что там  были картинки. Я выбрала один наугад,  села на пол и пролистала страницы. Не  могу объяснить,  что произошло, но в момент, когда корова вылезла  из завода  через кран, который делал сосиски, я заметила, что умею читать.    Я  удержалась от того, чтобы открыть другим эту способность,  поскольку  мою страсть к  чтению сочли бы смешной. Апрель был месяцем цветения японских  вишен. Квартал праздновал это вечером  саке. Нишио-сан дала мне стаканчик. Я  заурчала от удовольствия.    x x x      Я проводила долгие ночи,  стоя на подушке в своей кровати, опершись  на  решетку  и  внимательно  разглядывая  отца  и мать,  так  словно  собиралась  написать  о них зоологический очерк. Они от этого чувствовали себя все более  неловко. Серьезность  моего  разглядывания стесняла их до такой степени, что  они  не могли  заснуть.  Родители поняли,  что  я больше не могу спать  в их  комнате.    Тогда мои вещи перенесли  в некое помещение,  напоминавшее  чердак. Это  восхитило   меня.   Там  был  незнакомый   потолок,   который   можно   было  рассматривать, и трещины которого сразу показались мне более выразительными,  чем те, изгибы которых я наблюдала в течение двух с половиной лет.    Там  был  также ворох  вещей,  будоражащих  глаз: ящики, старая одежда,  сдутый надувной бассейн, сломанные ракетки и прочие чудеса.    Я провела восхитительные бессонные ночи, воображая, что там в коробках:  должно быть что-то  очень красивое, если его так хорошо спрятали. Я не могла  вылезти  из своей кровати с  решетками, чтобы пойти посмотреть: было слишком  высоко.    В   конце   апреля  одно   восхитительное   нововведение  потрясло  мое  существование: в моей комнате оставили на  ночь открытым окно. Я не помнила,  чтобы  это  делали  когда-нибудь  раньше.  Это  было  изумительно:  я  могла  улавливать загадочные  звуки заснувшего мира, размышлять о них, придавать им  смысл.   Кровать   с   решетками   была   установлена   вдоль   стены,   под  окном-мансардой:    когда    ветер    раздвигал    занавески,    я    видела  красновато-лиловое небо. Открытие этого цвета перехватило мое  дыхание: было  приятно осознавать, что ночь не черная.    Моим любимым шумом был  назойливый  лай  незнакомой  собаки,  которую я  назвала Ёрукое, "вечерний голос". Эти  завывания раздражали квартал. Меня же  они  очаровывали, как  меланхоличное пение.  Мне  хотелось бы  знать причину  такого отчаяния.    Нежность ночного воздуха струилась  через окно в мою кровать. Я  пила и  упивалась  им. Можно  было  обожать  вселенную  лишь  за  одно это  изобилие  кислорода.    Мой слух и обоняние работали на полную мощность во время этих роскошных  бессонных ночей. Искушение воспользоваться своим зрением все нарастало. Этот  иллюминатор надо мной провоцировал меня.    Однажды ночью я не удержалась. Я  вскарабкалась на перегородку  кровати  возле стены, подняла руки как можно выше  и смогла ухватиться за нижний край  окна. Опьяненная таким подвигом,  я смогла приподнять свое неуклюжее тело до  подоконника. Опершись на живот и  локти, я, наконец, открыла для себя ночной  пейзаж:  восхищение   охватило   меня   при  виде   огромных   темных   гор,  величественных  и тяжелых  крыш соседних домов,  свечении цветущих  вишен  и  таинственности черных улиц. Я захотела наклониться, чтобы увидеть место, где  Нишио-сан вешала белье, и то, что должно было произойти, произошло. Я упала.    Случилось чудо. У меня  сработал  рефлекс расставить ноги, и мои  стопы  зацепились  за  два нижних угла окна. Мои  икры и  ляжки  лежали  на  легком  подоконнике, мои бедра располагались на водосточной трубе, мое тело и голова  свешивались в пустоту.    Когда  прошел первый испуг,  мне даже больше понравился мой новый  пост  наблюдения.  Я  разглядывала  заднюю  часть  дома  с  большим  интересом.  Я  забавлялась,  покачиваясь,   то   вправо,  то   влево,   и   упражнялась   в  баллистическом искусстве плевков.    Утром, когда моя  мать вошла в комнату, она вскрикнула от ужаса, увидев  пустую кровать, распахнутые занавески  и мои ноги,  торчащие с двух  сторон.  Она подняла меня за икры, водворила в комнату и залепила мне шлепок века.      - Больше нельзя оставлять ее спать одну. Это слишком опасно.    Тогда было решено,  что чердак  станет комнатой моего  брата, и  что  я  отныне  буду  делить  комнату  с  моей сестрой вместо  Андре.  Этот  переезд  взбудоражил мою жизнь. Спать с Жюльетт означало усиление моей страсти к ней.  Я делила с ней комнату в течение пятнадцати последующих лет.    Отныне  мои бессонные  ночи  проходили в созерцании моей  сестры.  Феи,  слетавшиеся к моей колыбели,  дарили ей сон: нисколько не потревоженная моим  пристальным взглядом, она спала, и ее спокойствие  усиливало  восхищение.  Я  заучила наизусть ритм  ее дыхания и мелодичность вздохов. Никто не  знал так  хорошо сон другого человека.    Двадцать лет спустя я дрожа прочла эту поэму Арагона:    Я вернулся домой подобно вору    Ты уже спала, разделяя тяжелый сон цветов,    Мне страшно твое молчание и, однако, ты дышишь    Я держу тебя в объятиях воображаемая империя    Я рядом с тобой, часовой, который дрожит    При каждом шаге, который отдается эхом в ночи    Я рядом с тобой, часовой на стенах,    Который боится листьев и замирает    При бормотании в ночи    Я живу ради этого стона в час, когда ты отдыхаешь,    Я живу ради этого страха во мне каждой вещи в ночи    Иди поведай всем будущим о мой Газель,    Что здесь царит лишь имя Эльзы    Средь ночи      Достаточно было лишь заменить Эльзу на Жюльетт.    Она спала за нас  двоих. Утром я вставала  свежая и бодрая, отдохнувшая  отдыхом моей сестры.        Май  начался хорошо.  Вокруг  Маленького  Зеленого  Озера пышно зацвели  азалии.  Словно искра рассыпала  огненную пыль, вся  гора была покрыта ею. С  тех пор я плавала в розовом цвете.    Дневная температура  не опускалась ниже 20  градусов:  настоящий рай. Я  уже  начала  думать,  что  май  чудесный  месяц,  когда  разразился скандал:  родители поставили в  саду  шест, на вершине которого колыхалась,  как флаг,  большая рыба из красной бумаги, хлопающая на ветру.    Я спросила, что это такое. Мне объяснили,  что это карп,  в  честь мая,  месяца мальчиков. Мне сказали также, что карп является символом мальчиков, и  что такое изображение рыбы водружали в семьях, где были мальчики.    - А когда месяц девочек? - спросила я.    - Такого нет.    У меня не было слов. Какая поразительная несправедливость!    Мой брат и Хьюго насмешливо смотрели на меня.    - Почему у мальчиков карп? - снова спросила я.    - Почему дети всегда говорят "почему"? - передразнили они меня.    Я ушла обиженная, убежденная в уместности своего вопроса.    Я уже конечно заметила разницу полов, но меня это никогда не волновало.  На  земле было много различий: японцы  и бельгийцы (я думала, что  все белые  бельгийцы, кроме меня, себя я считала японкой),  высокие и маленькие, добрые  и злые и т.д. Мне казалось,  что между мужчинами и  женщинами была такая  же  разница. И вот в первый раз, я поняла, в чем было дело.    Я встала  в саду под мачтой и  смотрела на карпа. В чем он  был  больше  похож на моего брата, чем на меня? И чем принадлежность к мужскому полу была  лучше, если  этому посвящали  флаг  и  месяц - тем более  месяц  нежности  и  азалий? В  то время, как женственности не  посвятили  ни одного  вымпела, ни  даже одного дня!    Я пнула ногой мачту, которая осталась к этому равнодушной.    Я уже больше не  была  уверена,  что люблю май. Впрочем, цветы японских  вишен облетели: это было похоже  на  весеннюю осень. Свежесть поблекла, и ни  один из кустов больше не ожил.    Май заслуживал быть месяцем мальчиков. Это был месяц упадка.        Я попросила, чтобы мне показали настоящих карпов, как император требует  увидеть живого слона.    Нет ничего  проще  в  Японии, чем  увидеть карпа,  тем более в мае. Это  зрелище,  которого трудно избежать. Если в парке есть водоем, то  в нем есть  карпы. Кои (карпов) не едят, - впрочем, сашими из них было бы  ужасным, - но  они  служат предметом  наблюдения и обожания.  Пойти в парк  для  созерцания  карпов такое же цивилизованное времяпрепровождение, как сходить на концерт.    Нишио-сан  отвела меня  в дендрарий  Футатаби. Я шагала  задрав голову,  растерянная  величественной красотой  криптомерий7, испуганная их  возрастом:  мне было два с половиной года, им двести пятьдесят лет, они были  в буквальном смысле в сто раз старше меня.    Футатаби был растительным святилищем. Даже живя в самом сердце красоты,  как это было со мной,  нельзя  было не поддаться  очарованию  этой ухоженной  природы. Казалось, деревья осознавали собственную значимость.    Мы пришли в водяную комнату. Я различила движение цветных пятен в воде.  С  другой  стороны  пруда  подошел человек  и кинул  корм в воду: я  увидела  карпов, подпрыгивающих, чтобы его схватить. Некоторые были огромны. Радужные  брызги переливались от голубого стального до оранжевого цветов, а еще белым,  черным, серебряным и золотым.    Прищуривая  глаза  можно  было  видеть  только  одни  цветные  искры  и  любоваться  этим.  Но,  открыв  глаза,  уже  невозможно было  оторваться  от  рыб-див, этих закормленных жрецов рыбоводства.    В глубине они  были  похожи  на  немых  Кастафьоре,  тучных,  одетых  в  переливающийся  чехол.   Разноцветные  одежды   подчеркивали  смехотворность  дурнушек-рыб,  как пестрые  татуировки подчеркивают жир у толстяков. Не было  ничего  более некрасивого, чем карпы. И я не  была недовольна  тем,  что они  были символом мальчиков.    -  Они  живут  более  ста  лет, - сказала  Нишио-сан тоном, исполненным  глубокого уважения.    Я не  была  уверена, что  здесь было чем хвалиться.  Долгожительство не  было самоцелью.  Долго жить  для  криптомерии  значило  давать  справедливый  размах  своему гордому  достоинству, это  значило  располагать  временем для  установления  своего  царствования,  вызывать восхищение  и  подобострастный  страх при виде этого монумента силы и терпения.    Быть   столетним  для  карпа  означало  влачить  жирное  существование,  позволять плесневеть своей вялой рыбьей плоти в стоячей воде. Отвратительнее  молодого сала было сало старое.    Я оставила свое мнение при себе. Мы вернулись домой. Нишио-сан заверила  моих, что мне очень понравились карпы. Я не  стала их разубеждать утомленная  от одной мысли высказывать мои наблюдения.      Андре, Хьюго, Жюльетт и я принимали ванну  вместе. Два  хилых  сорванца  походили на все что угодно, только не на  карпов. Но это  не  мешало им быть  безобразными.  Вероятно, в  этом было общее с  происхождением этого символа:  обладать  чем-то  отвратительным.  Девочки  не  могли  бы быть  представлены  каким-нибудь отталкивающим животным.    Я  попросила  мать  отвести  меня  в  "апуариум"  (я была почему-то  не  способна произнести слово "аквариум") Кобе, один из самых признанных в мире.  Мои родители удивились такой страсти к ихтиологии.    Я просто хотела увидеть, все ли рыбы так же уродливы как карпы. Я долго  наблюдала фауну  обширного стеклянного  бассейна и  обнаружила животных одно  очаровательнее и  грациознее  другого.  Некоторые  были  фантасмагоричны как  абстрактное  искусство.  Создатель  явно  развлекался,  создавая  элегантные  наряды, непригодные к носке и все же носимые.    Я сделала безапелляционный вывод: из всех рыб, самым никудышным из всех  никудышных - был карп. Я ухмыльнулась про себя. Мать заметила мое ликование:  "Эта малышка будет морским биологом" - прозорливо постановила она.    Японцы были правы, избрав это животное символом отвратительного пола.    Я любила моего  отца, я терпимо  относилась  к Хьюго - все-таки он спас  мне  жизнь  -  но  моего  брата  считала  самым вредным существом. Казалось,  единственной  целью  его   существования  было  терзать  меня:  он  с  таким  удовольствием занимался этим, словно  для него это  было самоцелью. Если  он  часами выводил меня из  себя, его  день удался. Наверное, все старшие братья  такие: может быть, их стоило истреблять.        С июнем пришла жара. С этих пор я жила в саду, с сожалением покидая его  лишь для сна. В первый день месяца шест и рыбий флаг убрали: мальчики больше  не были в чести. Словно убрали статую кого-то, кого я не  любила. Нет больше  карпа в небе. С этих пор июнь стал мне симпатичен.    Погода позволяла теперь  устраивать  спектакли под  открытым небом. Нам  объявили, что мы все приглашены идти слушать пение моего отца.    - Папа поет?    - Он поет "но"8.    - Что это?    - Увидишь.    Я  никогда  не слышала,  как  мой отец  поет:  он уединялся  для  своих  упражнений или занимался в школе со своим учителем "но".    Через  двадцать лет  я  узнала как  совершенно  случайно мой  родитель,  который  абсолютно не был расположен к лирической карьере, стал певцом "но".  Он прибыл в Осаку в 1967 в качестве бельгийского консула. Это был его первое  назначение  в  Азии,  и молодой  тридцатилетний дипломат влюбился в страну с  первого взгляда. Япония стала и осталась любовью его жизни.    С энтузиазмом неофита он хотел открыть все чудеса империи. Поскольку он  еще  не  говорил по-японски,  его повсюду  сопровождала  прекрасная японская  переводчица.  Она   была  одновременно  гидом  и  новатором  различных  форм  национального  искусства.  Видя,  как  отец всем  интересуется, ей  пришла в  голову   идея   показать  ему  одно  из  наименее   доступных   удовольствий  традиционной культуры: "но". В те времена оно было также закрыто для жителей  Запада, как был для них открыт кабуки (жанр старинного японского театра).    Переводчица  отвела  моего  отца в одну почтенную школу "но"  в Кансае,  учитель  которой  был живым Сокровищем. Отцу показалось,  что он очутился  в  прошлом на тысячу лет назад. Впечатление усилилось, когда он услышал "но": с  первого раза он решил, что это урчание исходило из глубины веков. Он испытал  приступ неловкой смешливости сродни тому, которое испытываешь при созерцании  доисторических сцен в музеях.    Мало-помалу, он понял, что все  было наоборот, что он имел дело с самой  изысканностью, и что не было ничего более стильного и цивилизованного. Но до  того,  чтобы счесть это еще и красивым, ему оставался один  шаг, которого он  пока не мог преодолеть.    Несмотря на эти  странные пугающие децибелы, он сохранил на своем  лице  приветливое  очарованное   выражение  истинного   дипломата.   По  окончании  монотонного  протяжного пения,  которое, как и  положено, длилось  несколько  часов, он не обнаружил и тени той скуки, которую испытывал.    Между тем, его присутствие вызвало удивление всей школы. Старый учитель  "но" подошел к нему и сказал:    - Досточтимый гость, впервые иностранец присутствует в этом месте. Могу  ли я узнать ваше мнение по поводу пения, которое вы услышали?    Переводчик перевел.    Смущенный своим  невежеством  отец  рискнул  высказать общие  клише  по  поводу  значимости древнего  искусства,  богатства культурного наследия этой  страны и прочие глупости, одна трогательнее другой.    Потрясенная  переводчица решила не переводить  такой глупый  ответ. Эта  образованная  японка  заменила мнение  моего  родителя  своим собственным  и  выразила его изысканными словами.    По мере того,  как  она "переводила", глаза старого учителя округлялись  все больше  и  больше. Как!  Этот Белый  простачок, только  что прибывший  в  страну, уже понял сущность и утонченность этого высшего искусства!    И жестом, невообразимым для японца, тем более для живого  Сокровища, он  взял руку иностранца и торжественно сказал ему:    - Досточтимый гость,  вы волшебник!  Исключительное существо! Вы должны  стать моим учеником!    И мой отец, как замечательный дипломат, ответил сразу же при посредстве  дамы-переводчика:    - Это было моим самым заветным желанием.    Он не соизмерил  сразу  последствий своей вежливости,  предполагая, что  все останется лишь пустой фразой.  Но старый учитель без проволочек сразу же  велел ему придти на первый урок послезавтра в семь утра.    Чистый  духом  человек  отменил  все  даже  на  завтра, позвонив своему  секретарю. Мой родитель встал на рассвете послезавтра и явился в назначенный  час.  Почтенный  профессор совершенно  не показался удивленным этим  и щедро  преподал свое суровое искусство без тени всякого снисхождения, ибо счел, что  столь благородная душа заслуживала чести обращения с ней со всей строгостью.    В конце урока мой бедный отец был разбит.    - Очень хорошо, - оценил старый учитель.  Приходите  завтра утром в это  же время.    - Дело в том что... я начинаю работу в восемь тридцать в консульстве.    - Никаких проблем. Значит, приходите в пять часов утра.    Подавленный ученик повиновался. Он стал  ходить в школу  каждое утро  в  этот нечеловеческий  час, при всем том уже имея всепоглощающую работу, кроме  выходных, когда он  мог себе позволить  начинать занятия  в  семь утра,  что  считалось роскошью лени.    Бельгийский  последователь чувствовал себя раздавленным этим памятником  японской  цивилизации, к  которому его пытались  приобщить.  Он,  который до  приезда  в Японию любил  футбол  и велоспорт, спрашивал себя благодаря какой  иронии  судьбы   ему  пришлось  принести  себя  в  жертву  на  алтарь  этого  непонятного искусства. Это подходило ему также мало как янсенизм9  кутиле или аскетизм транжире.    Он ошибался. Старый учитель был совершенно прав. В недрах широкой груди  иностранца он не замедлил обнаружить первоклассный голос.    -  Вы хороший  певец,  -  сказал  он отцу,  который  между  тем  выучил  японский. - Теперь я дополню ваше обучение и научу вас танцевать.    -  Танцевать?...  Но,  досточтимый   учитель,  посмотрите  на  меня!  -  пробормотал бельгиец, демонстрируя свой грузный неповоротливый силуэт.    - Я не вижу  в  чем проблема. Мы начнем урок танца  завтра утром в пять  часов.    На  следующий день  к концу занятий пришла очередь профессора прийти  в  уныние. За три часа не  смотря на свое терпение, ему  не удалось извлечь  из  моего  родителя  ни  одного  движения,  которое не  было  бы  душераздирающе  нескладным и неуклюжим.    Удрученный этим, живое Сокровище вежливо заключил:    - Для вас мы  сделаем исключение.  Вы  будете певцом  "но", который  не  танцует.    Позже,  умирая со смеху, старый  учитель не преминул  рассказать  своим  хористам, на кого был похож бельгиец, упражняющийся в танце с веером.    Жалкий  танцор стал, однако, артистом если не сногсшибательным, то,  по  крайней мере, значительным.    Поскольку  он был единственным  иностранцем  в  мире,  владеющим  таким  талантом, он стал  знаменит в Японии под именем, которое закрепилось за ним:  "голубоглазый певец "но".    Каждый  день в течение пяти лет своей службы консулом в Осаке  он ходил  на рассвете проводить свои три часа  уроков к  уважаемому профессору. У  них  сложились  замечательные отношения, основанные на дружбе и уважении, которые  соединили в Стране Восходящего Солнца ученика и сенсея10.      В два с  половиной года  я  еще  ничего  не знала  об этой  истории.  Я  совершенно не представляла, чем мой отец занимается целыми днями. Вечером он  возвращался домой. Я не знала, откуда он приходил.    - Что делает папа? - спросила я однажды у матери.    - Он консул.    Еще одно незнакомое слово, значение которого я в последствии открыла.    Наступил день  объявленного спектакля. Моя  мать отвела в  храм Хьюго и  своих троих детей. Ритуальная сцена "но" была установлена под открытым небом  в саду святилища.    Как прочие зрители, каждый из нас получил твердую подушку, чтобы встать  на нее на колени. Место было очень красивое, и я спрашивала себя, что сейчас  должно произойти.    Опера  началась. Я  увидела, как мой отец чрезвычайно медленно вышел на  сцену. На  нем был  великолепный костюм. Я почувствовала гордость  за  столь  хорошо одетого родителя.    Потом он запел. Я подавила крик ужаса.  Что это за ужасающие и странные  звуки исходили из его чрева?  Что это за непонятный  язык? Почему  отцовский  голос  превратился  в   неузнаваемый  стон?  Что  произошло?  Мне   хотелось  заплакать, словно от несчастного случая.    - Что с папой? - прошептала я матери, которая велела мне замолчать.    И  это  называется  пением?  Когда Нишио-сан пела мне считалки, мне это  нравилось. Здесь же какие-то шумы, исходили из отцовского рта, и я не знала,  нравится ли  мне  это,  я только  знала, что  меня  это пугало, что я была в  панике, что мне хотелось сбежать.    Позже, гораздо позже, я научилась любить "но", обожать  его, как и  мой  родитель, которому понадобилось научиться его петь, чтобы  безумно полюбить.  Но неискушенный и искренний зритель, который слышит "но" в первый раз, может  испытать  лишь  глубокое неудовольствие, как иностранец, который впервые ест  терпкую  маринованную  сливу  с  солью  в качестве  традиционного  японского  завтрака.    Я пережила ужасные полдня. Начальный страх сменила скука. Опера длилась  4 часа, в течение которых не произошло абсолютно  ничего. Я спрашивала себя,  зачем мы здесь. Кажется, я не единственная  задавала себе этот вопрос. Хьюго  и Андре явно демонстрировали, что им это надоело. Что до Жюльетт, она просто  заснула  на своей подушке. Я  завидовала  этой счастливице. Даже моя мать  с  трудом сдерживала зевоту.    Мой  отец,  стоявший  на   коленях,  чтобы  не  танцевать,  тянул  свои  бесконечные песнопения. Мне было интересно, что происходило у него в голове.  Вокруг меня японская публика слушала  с невозмутимостью, знак  того,  что он  пел хорошо.    На закате  солнца  спектакль, наконец,  закончился.  Бельгийский артист  встал  и  покинул  сцену  гораздо  быстрее,  чем  то  позволяла традиция, по  технической  причине:  для  японского  тела  часами  стоять  на  коленях  не  представляло никакой проблемы, но отцовские ноги совершенно затекли.  У него  не  оставалось  другого выхода, как только бежать за кулисы  и рухнуть  там,  невидимому для  взглядов.  В любом случае  в "но" не  принято,  чтобы  певец  возвращался на  сцену  за аплодисментами,  которые, впрочем, всегда довольно  жидкие. Устраивать овацию  артисту, который вышел с приветствием,  считалось  верхом вульгарности.    Вечером отец  спросил меня,  что я думала о  представлении.  Я ответила  вопросом:    - Вот что значит быть консулом? Это значит петь?    Он засмеялся.    - Нет, это не то.    - Тогда, что такое консул?    - Это сложно объяснить. Я тебе расскажу, когда ты подрастешь.    "За  этим что-то  скрывается" - подумала я. Должно  быть,  он занимался  чем-то компрометирующим.          Когда я сидела с Тинтеном11 на коленях, никто не знал, что я  читаю.  Полагали, что я  довольствуюсь разглядыванием  картинок.  В тайне  я  читала библию. Ветхий завет  невозможно  было понять, но  в Новом были вещи,  которые были близки мне.    Я  обожала  место,  где Иисус прощает Марии-Магдалине,  даже если я  не  понимала природу ее грехов, но эта деталь меня  не волновала  мне нравилось,  что она бросалась на колени и вытирала ему  ноги своими длинными волосами. Я  хотела, чтобы со мной проделали то же самое.      Жара установилась очень быстро. В июле начался сезон дождей.  Дождь шел  почти каждый день. Дождь, теплый и прекрасный, очаровал меня сразу.    Я обожала  оставаться  по  целым дням на  террасе, наблюдая,  как  небо  воевало  с землею.  Я играла в  судью  этого космогонического  матча, считая  очки.  Тучи впечатляли гораздо сильнее,  чем земля и, однако, эта  последняя  всегда  заканчивала  тем, что  поглощала  их,  потому  что она  была великим  чемпионом силы инертности. Завидев великолепные наполненные  водой тучи, она  вновь и вновь повторяла свой лейтмотив:    - Давай, полей меня,  уноси  мои припасы,  поднажми, расплющь  меня,  я  ничего не скажу, я не пророню ни стона, никто  не  способен терпеть так, как  я, и,  когда  ты  уже  перестанешь существовать,  потому  что слишком  много  выплюнула на меня, я все еще буду здесь.    Иногда я покидала свое  убежище, чтобы улечься на жертву и разделить ее  участь. Я выбирала самый восхитительный момент, когда дождь лил как из ведра  - последняя  кулачная схватка,  та  фаза битвы,  когда убийца градом осыпает  ударами, без остановки, с гулким треском ломающегося скелета.    Я пыталась держать  глаза  открытыми,  чтобы смотреть врагу в лицо. Его  красота была ошеломляющей. Мне было  грустно думать,  что рано или поздно он  проиграет. В этой дуэли, я выбрала, на чьей стороне  быть: я была на стороне  врага. Даже если я обитала на земле,  я болела  за небеса:  они были гораздо  более соблазнительны. Я, не колеблясь, предала бы ради них.    Нишио-сан приходила, чтобы насильно вернуть меня под крышу террасы.    - Ты с ума сошла, ты заболеешь.    Пока  она снимала с меня мокрую одежду и растирала  меня  полотенцем, я  смотрела   на  водяной  занавес,  который  продолжал  свое   плеонастическое  творчество: борьбу с землей. Мне казалось, что я живу в гигантской мойке для  машин.        Можно  быть  унесенным дождем. Это  временное превосходство  называется  наводнением.    Уровень воды в квартале поднялся. Этот феномен имел место каждое лето в  Кансае  и не считался  катастрофой,  его  предвидели  и  к  нему готовились,  оставляя, например,  о-мизо (досточтимые  водосточные  трубы)  открытыми  на  улице.    На  машине нужно  было  ехать медленно, чтобы избежать слишком  сильных  брызг. Мне  казалось, что я  на  корабле. Сезон дождей  восхищал  меня одним  своим названием.    Маленькое Зеленое Озеро разлилось почти в два раза, поглотив  окрестные  азалии.  У  меня было вдвое больше места для купания,  и  я находила странно  восхитительным чувствуя иногда под ногами цветущий кустик.    Однажды,   воспользовавшись  временным  затишьем,  мой   отец   захотел  прогуляться по кварталу.    - Ты пойдешь со мной? - спросил он, протягивая мне руку.    От такого не отказываются.    И мы зашагали вдвоем по затопленным улицам. Я обожала  гулять со  своим  отцом, который, отдавшись своим мыслям, позволял мне делать  любые глупости,  какие я хотела. Моя мать никогда не позволила бы мне прыгать в потоки воды у  края тротуара, пачкая платье и отцовские брюки. Он этого даже не замечал.    Это был настоящий японский квартал, тихий и красивый, по краям которого  тянулись    стены   с    японской   черепицей,    из   садов   были    видны  гинкго12.  Вдалеке,  улочка превращалась в дорогу, которая вилась  по  горе к Маленькому  Зеленому  Озеру.  Это  был мой мир:  он  был дан мне,  единственный раз  в жизни я чувствовала себя  дома. Я протянула руку,  чтобы  взять руку отца.  Все было на месте, начиная с меня, когда  я  заметила, что  моя рука была пуста.    Я посмотрела по  сторонам: никого не было. Секунду назад, я была в этом  уверена,  здесь  был мой отец. Стоило  мне  отвернуться на  мгновение, и  он  дематериализовался. Я даже не заметила, когда он выпустил мою руку.    Меня охватила страшная тревога: как мог человек так просто улетучиться?  Люди были так ненадежны, что  их  можно  было  потерять без всякой причины и  объяснений?  Не успеешь и глазом  моргнуть,  как  такой внушительный человек  может исчезнуть?    Вдруг  я  услышала  отцовский голос,  который  звал  меня, без сомнения  раздававшийся с того  света,  так как  я напрасно осматривалась  вокруг, его  нигде не  было. Казалось, его голос преодолевал целый  мир, пока  доходил до  меня.    - Папа, ты где?    - Я здесь, - ответил он спокойно.    - Где здесь?    - Не двигайся и особенно не наступай на то место, где я стоял.    - А где ты был?    - В метре от тебя, справа.    - Что произошло?    - Я под тобой. Одна сточная канава была открыта, и я туда упал.    Я посмотрела на место рядом со мной. В середине улицы, превратившейся в  реку, не было видно  никакого люка.  Но, приглядевшись, можно  было заметить  что-то вроде водоворота, который должен был означать крышку стока.    - Ты в мизо, папа? - весело спросила я.    - Да, милая, - ответил он спокойно, чтобы не испугать меня.    Это было его ошибкой: лучше бы он заставил меня паниковать. Я совсем не  испугалась.  Я  находила этот  эпизод в высшей  степени комичным и не видела  никакой  опасности. Я  разглядывала водяную  дыру,  которая его поглотила, и  была очарована тем, что он может разговаривать со мной через водяной заслон:  мне хотелось  бы попасть  к нему,  чтобы посмотреть, какова была его водяная  обитель.    - Тебе там хорошо, папа?    -  Все в порядке. Возвращайся  домой  и  скажи  маме,  что  я в сточной  канаве,  хорошо? - попросил он меня с таким хладнокровием,  что я  не поняла  всей срочности этого поручения.    - Иду.    Я повернулась и стала резвиться.    По дороге я останавливалась, ошеломленная очевидностью:  так вот  в чем  заключалась  работа   моего   отца?   Ну   да,   конечно!   Консул  означало  канализационный  рабочий.  Он  не  хотел мне  этого  объяснять,  потому  что  стыдился своей профессии. Вот скрытный человек!    Я  смеялась: наконец-то  я прояснила эту  тайну  отцовских занятий.  Он  уходил рано  каждое утро и возвращался вечером, а я не знала, куда он ходил.  Отныне, я была в курсе: он проводил свои дни в канализации.    Поразмыслив, я  осталась довольна, что работа моего отца была связана с  водой,  потому что даже грязная вода все равно была водой, дружественным мне  элементом, тем, который более всего походил на меня, в котором я чувствовала  себя лучше всего, даже  если однажды я чуть не утонула. Не было ли, впрочем,  логичным, то,  что я рисковала  умереть  в  той стихии, которая больше всего  подходила  мне?   Я   еще  не  знала,  что  друзья  были  наиболее  могучими  предателями,  но  я  знала,  что  самые  соблазнительные  вещи  были  самыми  опасными, такие,  например,  как  высовываться  слишком далеко  из  окна или  лежать посреди улицы.    Эти интересные  мысли стерли  из моей памяти воспоминание  о поручении,  которое дал мне отец в канализации. Я  принялась  играть на  краю  тротуара,  прыгать,  сложив  ноги,  в  настоящие  реки,  напевая  песенки  собственного  сочинения.  На одной стене я увидела кота, который не решался пересечь улицу  из страха  намокнуть.  Я  взяла  его на руки и посадила  на  противоположную  стену,  не  преминув  при  этом  рассказать   ему  о  прелестях  плавания  и  удовольствии, которое он при этом испытал  бы.  Кот умчался, не поблагодарив  меня.    Отец выбрал смешной способ рассказать мне о своем ремесле. Вместо того,  чтобы объяснить мне, он отвел меня к  месту  своей работы, куда и провалился  тайком, чтобы  произвести наилучший эффект.  Черт побери, папа! Должно быть,  здесь же он  и репетировал свои уроки "но", раз я никогда не слышала, как он  поет.    Сидя на тротуаре, я сделала кораблик из листьев гинкго  и пустила его в  ручеек. Я семенила за ним. Странные эти японцы, если для их сточных канав им  понадобился бельгиец! Без сомнения только в Бельгии можно было найти хороших  канализационных  рабочих. В конце концов все это не имело большого значения.  В  следующем месяце мой  день  рождения,  мне  будет  три  года:  вот бы мне  подарили  плюшевого  слона! Я  приумножила намеки, чтобы родители поняли мое  желание, но эти люди были иногда глухи.    Если бы  не  наводнение я бы  сыграла  в мою  любимую  игру, которую  я  называла "вызов":  она состояла в том, чтобы лечь посреди  улицы и  мысленно  петь песню, остаться так, пока не допоешь, не двигаясь, что бы ни произошло.  Я  часто задавала себе вопрос, что  произошло бы,  если бы  проехала машина:  хватило  ли  бы  мне  смелости  не  покидать  мой пост?  Мое  сердце  сильно  колотилось при мысли  об  этом.  Увы, когда  мне  представился редкий случай  ускользнуть из-под присмотра взрослых, чтобы поиграть в "вызов", на улице не  было ни одной машины.    После этих многочисленных мысленных, физических, подземных и мореходных  приключений,  я  прибыла домой.  Я устроилась на террасе и принялась усердно  крутить юлу. Не знаю, сколько времени прошло таким образом.    Наконец мать увидела меня.    - А, вы вернулись, - сказала она.    - Я вернулась одна.    - А где же отец?    - Он на работе.    - Он пошел в консульство?    - Он в сточной канаве. Он просил меня сказать тебе об этом.    - Что?    Мать прыгнула в машину, приказав указывать ей дорогу до искомой канавы.    - Ну, наконец-то вы приехали! - простонал канализационный рабочий.    Поскольку  ей не удавалось вытащить  его на поверхность, она позвала на  помощь  нескольких  соседей,  одному  из которых пришла  в голову счастливая  мысль  вооружиться  веревкой.  Он  бросил  ее  в  канаву.  Отец  был  поднят  несколькими хвастунами.  Образовалась толпа,  чтобы поглазеть  на  Бельгийца  анадумена13.  Зрелище   того  стоило:  существует   ведь  снежный  человек, а это был грязевой. Запах тоже был неплох.    Видя   всеобщее  удивление,   я  поняла,   что   мой  родитель  не  был  канализационным  рабочим,  а  я  присутствовала  при  несчастном  случае.  Я  испытала от этого  некоторое разочарование, не только потому, что идея иметь  родственника в сточных водах мне нравилась, но также потому, что я вернулась  к отправной точке моих поисков значения слова "консул".    Нам было не велено больше  ходить  гулять по  улицам, пока не  кончится  потоп.      Самым лучшим, когда беспрерывно  шел дождь, было еще и ходить купаться.  Средство против воды это много воды.    Отныне  я  проводила свою жизнь на Маленьком Зеленом  Озере.  Нишио-сан  сопровождала  меня  туда  каждый  день,  спрятавшись  под зонтиком:  она  не  отказалась от  мысли оставаться сторонницей  сухости.  Я же  с самого начала  была  на  противоположной  стороне.  Я  покидала  дом  в  купальнике,  чтобы  вымокнуть еще до купания. Никогда не иметь времени для просыхания, таков был  мой девиз.    Я ныряла в озеро и  больше из него  не выходила. Самым  лучшим моментом  был ливень: тогда  я поднималась на  поверхность, чтобы  полежать на  воде и  принимать  нежный  перпендикулярный  душ. Вселенная обрушивалась на  все мое  тело. Я  открывала рот, чтобы  проглотить этот водопад, я не отказывалась ни  от одной капли, которая была дарована мне. Вселенная была обширна, а мне так  хотелось пить, что я могла выпить ее до последнего глотка.    Вода подо мной, вода надо мной, вода во мне - водой была я сама. Не зря  по-японски в моем имени было слово  "дождь". По его  образу,  я  чувствовала  себя драгоценной  и опасной, безвредной и смертельной,  молчаливой и шумной,  ненавистной  и   радостной,  нежной   и   разрушительной,  незначительной  и  редкостной,  чистой и захватывающей,  коварной  и терпеливой,  музыкальной и  неблагозвучной, но  вне всего  этого, прежде, чем быть чем бы то ни  было, я  чувствовала себя неуязвимой.    Можно  было защититься  от  меня, спрятавшись под  крышей или зонтиком,  меня это не волновало. Рано или поздно  не оставалось ничего  непроницаемого  для меня. Меня можно  было выплевывать, не обращать  на меня внимания, но, в  конце  концов, я все равно просочилась бы.  Даже  в пустыне нельзя было быть  вполне уверенным в  том, что  не встретишь  меня,  но можно было быть вполне  уверенным, что там  думали обо мне.  Можно было проклинать меня, наблюдая за  мной на сороковой день потопа, меня это не волновало.    С  высоты  моего допотопного  опыта я знала, что  литься - было  верхом  наслаждения. Некоторые заметили, что лучше было принять меня, позволить себе  быть затопленным мной,  не сопротивляясь. Но гораздо лучше было  быть  мной,  быть дождем: не было большего  сладострастия, чем  выливаться, мелко  морося  или ливнем, хлестать по лицам и пейзажам, питать родники и переполнять реки,  портить свадьбы  и праздновать  похороны, обрушиваться в изобилии,  небесным  даром или проклятием.    Мое дождливое детство расцветало в Японии, как рыба в воде.    Устав от  моих  бесконечных  свадеб с моим элементом, Нишио-сан наконец  звала меня:    - Выходи из озера! Ты растаешь!    Слишком поздно. Я уже давно растаяла.        Август. "Мушьятсуи", жаловалась  Нишио-сан. Действительно,  жарко  было  как в парильне. Разжижение и сублимация сменялись в невыносимом  ритме. Одно  лишь мое тело амфибии наслаждалось.    Мой отец находил ужасным петь в  такую жару. Во время представлений под  открытым небом он надеялся на то, чтобы дождь остановил спектакль. Я тоже на  это надеялась, не только потому, что часы прослушивания "но" наполняли  меня  скукой, но  скорее  ради  радости  дождя. Раскаты грома в горах были лучшими  звуками в мире.        Мне нравилось говорить неправду моей сестре. Для этого все было хорошо,  лишь бы оно было выдуманным.    - У меня есть осел, - объявила я ей.    Почему осел? Секунду назад я не знала того, что скажу.    -  Настоящий  осел,  -  продолжила  я  наугад,  смело   глядя   в  лицо  неизвестности.    - О чем ты говоришь? - сказала, наконец, Жюльетт.    - Да,  у  меня есть осел. Он живет  на лугу. Я его  вижу, когда хожу на  Маленькое Зеленое Озеро.    - Там нет луга.    - Это секретный луг.    - Какой он, твой осел?    - Серый, с длинными ушами. Его зовут Канику, - выдумала я.    - Откуда ты знаешь, что его так зовут?    - Это я его так назвала.    - Ты не имеешь права. Он не твой.    - Нет, он мой.    - Откуда ты знаешь, что он твой, а не чей-нибудь еще?    - Он мне это сказал.    Моя сестра расхохоталась.    - Врушка! Ослы не говорят.    Черт! Я забыла об этом. Тем не менее, я упрямо заверила:    - Это волшебный говорящий осел.    - Я тебе не верю.    - Тем хуже для тебя, - заключила я высокомерно.    Про себя я повторяла: "В следующий  раз я должна  помнить, что животные  не говорят".    Я предприняла новую попытку.    - У меня есть таракан.    По причинам мне неизвестным, эта ложь не произвела никакого эффекта.    Я решила попробовать сказать правду:    - Я умею читать.    - Да, умеешь.    - Это правда.    - Ну, да, да.    Ладно. С правдой тоже дело не пошло.    Не отчаиваясь, я продолжила попытку заслужить доверие.    - Мне три года.    - Почему ты все время врешь?    - Я не вру. Мне три года.    - Через десять дней!    - Да. Мне почти три года.    - Почти, не значит три года. Ты видишь, ты все время врешь.    Приходилось убедиться в  одном: мне не  доверяли.  Ничего страшного.  В  душе  мне было безразлично, верят мне или  нет. Я продолжала выдумывать ради  собственного удовольствия.    Я принялась  рассказывать истории самой  себе. Я-то, по крайней мере, в  них верила.          На кухне  никого: такой случай  нельзя упускать. Я запрыгнула на стол и  начала восхождение  по  северной стороне шкафчика с  провизией.  Стоя  одной  ногой на  коробке с  чаем, другой  на  пачке  печенья, ухватившись рукой  за  крючок черпака,  я  находила военный  клад,  место,  куда  моя мать  прятала  шоколад и карамель.    Жестяная коробка: мое сердце заколотилось. Поставив левую ногу на мешок  риса, правую на сушеные водоросли,  я вскрыла замок  со всей страстью  моего  вожделения. Я  открыла, и  перед  моим восхищенным взором  предстали  слитки  какао, жемчужины сахара,  потоки жевательной  резинки,  диадемы из лакрицы и  браслеты из маршмеллоу14. Трофей.  Я приготовилась водрузить  там  свое знамя  и созерцать свою победу с высоты этих Гималаев из сиропа глюкозы  и антиоксиданта Е428, когда я услышала шаги.    Паника.  Оставив  мои  драгоценности  на  вершине  шкафа, я  спустилась  обратно и спряталась под  столом. Пришли  ноги: я узнала тапочки Нишио-сан и  гета Кашима-сан.    Эта последняя  села, тогда как более  молодая  грела воду для  чая. Она  отдавала   ей   приказы,   как  рабыне,   и,   не   вполне  довольная  своим  превосходством, говорила ей ужасные вещи:    - Они презирают тебя, это ясно.    - Это не правда.    - Это бросается в глаза.  Бельгийская женщина разговаривает с тобой как  с подчиненной.    -  Здесь  только  один  человек,  который   говорит  со  мной,   как  с  подчиненной: это ты.    - Это нормально: ты и есть подчиненная. Я-то не лицемер.    - Мадам не лицемерка.    - Твоя манера называть ее "мадам" смехотворна.    -  Она  называет меня Нишио-сан.  На ее языке  это  то  же  самое,  что  "мадам".    - Когда ты отворачиваешься, можешь быть уверена, что они  называют тебя  служанкой.    - Откуда ты знаешь? Ты не говоришь по-французски.    - Белые всегда презирали японцев.    - Они нет.    - Как ты глупа!    - Господин поет "но"!    -  "Господин"! Ты не видишь, что бельгийский мужчина делает  это, чтобы  посмеяться над нами?    - Он встает каждое утро до зари, чтобы идти на урок пения.    - Это  нормально, когда солдат просыпается  рано, чтобы  защищать  свою  страну.    - Он дипломат, а не солдат.    - Все прекрасно видели, на что пригодились дипломаты в 1940 году.    - Сейчас 1970 год, Кашима-сан.    - Ну и что? Ничего не изменилось.    - Если это твои враги, почему ты работаешь на них?    - Я не работаю. Ты не заметила?    - Да нет, заметила. Но ты принимаешь их деньги.    - Это ничтожно по сравнению с тем, что они нам должны.    - Они ничего нам не должны.    - Они украли у нас самую красивую в мире страну. Они убили ее в 1945.    - Мы все-таки выиграли. Наша страна богаче, чем их сейчас.    - Нашу страну не сравнить с тем, какой она была до войны. Ты не застала  это время. В ту эпоху можно было гордиться тем, что ты японец.    - Ты говоришь так, потому что это твоя молодость. Ты идеализируешь.    -  Для прекрасного одной молодости недостаточно. Если бы ты  говорила о  твоей молодости, это было бы убого.    - Да, потому что я бедная. До войны я была такой же.    - Раньше красота существовала для всех. Для бедных и для богатых.    - Что ты об этом знаешь?    -  Сегодня  красоты нет  больше  ни  для  кого. Ни для богатых,  ни для  бедных.    - Красоту не трудно найти.    - Это остатки. Они осуждены на исчезновение. Это упадок Японии.    - Я уже где-то слышала это.    - Я знаю, что ты  думаешь. Даже  если ты  иного мнения, тебе есть о чем  беспокоиться. Ты вовсе не так любима здесь, как ты думаешь. Ты очень наивна,  если не видишь  презрения, которое прячется за их  улыбками. Это  нормально.  Люди твоего  круга так привыкли, что с ними  обращаются, как с собаками, что  они  этого даже не замечают.  Я-то  аристократка, я чувствую, когда меня  не  уважают.    - Тебя здесь уважают.    - Меня да. Я показала им, что меня нечего путать с тобой.    - И в результате я член семьи, а ты нет.    - Ты слишком глупа, если веришь в это.    - Дети меня обожают, особенно младшая.    - Это  очевидно! В этом возрасте они  еще  щенки!  Если  ты  даешь пищу  щенкам, они тебя любят!    - Я люблю этих щенков.    - Если ты хочешь быть членом собачьей семьи, тем лучше для  тебя. Но не  удивляйся, если однажды, они будут обращаться с тобой, как с собакой.    - Что ты хочешь сказать?    - Я знаю, что. - Сказала  Кашима-сан и  поставила свой  бокал с чаем на  стол, словно положив конец дискуссии.        На следующий день Нишио-сан объявила моему отцу, что берет расчет.    -  У меня слишком много  работы, я устала.  Мне нужно вернуться домой и  заниматься близнецами. Моим дочерям только  десять лет, они еще нуждаются во  мне.    Моим родителям оставалось только согласиться.    Я повисла на шее у Нишио-сан:    - Не уходи! Прошу тебя!    Она  заплакала,  но  не  сменила  решения.  Я  видела,  как  Кашима-сан  улыбалась в углу.    Я побежала  к  родителям и  рассказала  то,  что поняла  из сцены,  при  которой  я присутствовала  тайком.  Мой  отец,  разгневанный  на Кашима-сан,  пригласил Нишио-сан для разговора наедине. Я рыдала  в материнских объятиях,  конвульсивно повторяя:    - Нишио-сан должна остаться со мной! Нишио-сан должна остаться со мной!    Мама  мягко  объяснила  мне, что  в  любом  случае, однажды,  я  покину  Нишио-сан.    - Твой отец не останется на  посту в Японии вечно. Через год,  два  или  три  мы уедем.  А Нишио-сан не поедет с нами. И тогда  тебе придется  с  ней  расстаться.    Вселенная  обрушилась  у меня под ногами.  Я только  что узнала столько  мерзостей за раз, что не могла привыкнуть даже  к одной из них. Кажется, моя  мать не понимала, что только что объявила мне Апокалипсис.    Мне понадобилось время прежде, чем я произнесла хоть один звук.    - Мы не останемся здесь навсегда?    - Нет. Твой отец получит пост в другом месте.    - Где?    - Мы этого не знаем.    - Когда?    - Этого мы тоже не знаем.    - Нет. Я не уеду. Я не могу уехать.    - Ты больше не хочешь жить с нами?    - Хочу. Но вы тоже должны остаться.    - У нас нет на это права.    - Почему?    - Твой отец дипломат. Это его профессия.    - Ну и что?    - Он должен подчиняться Бельгии.    - Бельгия далеко. Она не сможет его наказать, если он не послушается.    Мать засмеялась. Я заплакала еще сильней.    - Это шутка, то, что ты мне сказала. Мы не уедем!    - Это не шутка. Однажды мы уедем.    - Я не хочу уезжать! Я должна жить здесь! Это моя страна! Это мой дом!    - Это не твоя страна!    - Это моя страна! Я умру, если уеду!    Я замотала  головой,  как сумасшедшая. Я была в море, почва ушла у меня  из-под ног,  я барахталась, искала опору, почвы  не было  нигде, я больше не  нужна была миру.    - Нет, ты не умрешь.    На самом деле я уже умирала. Я только что  узнала эту  ужасную новость,  которую каждый человек однажды узнает: то, что ты любишь, ты потеряешь. "То,  что было  тебе  дано,  будет  у  тебя отнято":  именно  так сформулировала я  катастрофу,   которая   станет  лейтмотивом  моего   детства,   юношества  и  последующих перипетий. "То,  что было тебе дано,  будет  у тебя отнято": вся  твоя жизнь пройдет  в траурном ритме. Траур по любимой стране, горе, цветам,  дому, Нишио-сан и языку,  на  котором ты с ней говоришь.  И  это  будет лишь  первый  траур  в веренице, продолжительности  которой  ты  не представляешь.  Траур в полном смысле слова, потому что  ты  не обретешь ничего вновь, ничто  не  возвратится  тебе:  тебя  попытаются одурачить,  как  Бог  дурачит  Иова  "возвращая" ему  другую  жену, другой  дом и  других детей. Увы, ты  не  так  глупа, чтобы быть простофилей.    - Что я сделала плохого? - рыдала я.    - Ничего. Это не из-за тебя. Просто так есть.    Если бы по крайней мере я что-то сделала. Если бы только эта жестокость  была  наказанием!   Но  нет.   Это  так,   потому  что  так  есть.  Будь  ты  отвратительной или нет, это ничего не меняет. "То, что было тебе дано, будет  у тебя отнято": таково правило.    В возрасте почти трех лет узнаешь,  что однажды ты умрешь. Это не имеет  никакого значения:  это будет так нескоро, словно этого вовсе не существует.  Только вот  узнать  в  этом возрасте, что через  год,  два,  три, ты  будешь  изгнана из  сада,  даже  не  ослушавшись главных  правил, это  знание  самое  жестокое и несправедливое, источник страданий и бесконечных тревог.    "То,  что  было тебе дано,  будет у тебя отнято": и если  бы ты  только  знала, что однажды они будут иметь наглость увезти тебя!    Я взвыла от безнадежности.    В этот  момент  появились мой  отец и Нишио-сан.  Она подбежала и взяла  меня на руки.    -  Успокойся, я остаюсь, я больше не уезжаю,  я остаюсь с тобой, с этим  покончено.    Если бы она сказала мне это на четверть часа раньше, я бы  запрыгала от  радости.  Отныне  же я знала,  что это  было  всего  лишь  отсрочкой:  драма  разразится позже. Плохое утешение.    Перед лицом этого будущего  ограбления, есть только два вида возможного  поведения: или  не привязываться к  людям и вещам, дабы сделать разрыв менее  болезненным, или, наоборот, любить как можно сильнее, выложиться полностью -  "поскольку  у нас не будет  много времени, чтобы  быть вместе, я дам тебе за  год столько любви, сколько я могла бы дать тебе за всю жизнь".    Таков был  мой выбор: я  заключила Нишио-сан в объятия и сжала ее  тело  так сильно, насколько мне позволяли мои несуществующие силы. Это не помешало  мне еще надолго заплакать.    Кашима-сан прошла мимо и  видела эту сцену: мое объятие и успокоенную и  смягчившуюся  Нишио-сан.  Она поняла, если не мое шпионство, то,  по крайней  мере, ту не последнюю роль, которую я сыграла в этом деле.    Она  сжала  губы. Я  увидела,  как  она кинула  на  меня взгляд  полный  ненависти.    Мой отец немного успокоил меня: наш отъезд из Японии планировался через  два или три  года. Два или три года для меня были равны целой жизни: страна,  где  я  родилась,  будет со  мной  еще  целую  вечность.  Это  было  горьким  утешением, как лекарства, которые смягчают  боль,  но  не  лечат болезнь.  Я  предложила   отцу   сменить  профессию.   Он   ответил  мне,   что   карьера  канализационного рабочего не слишком привлекала его.    С   этих  пор  я  чувствовала  себя  торжественно.   После   обеда  дня  трагического  открытия  Нишио-сан отвела  меня  на детскую площадку.  Там  я  провела час,  исступленно прыгая по  бортику песочницы,  повторяя себе такие  слова:    "Ты должна запомнить! Ты должна запомнить!"    "Поскольку  ты  не  будешь  жить в  Японии вечно,  поскольку ты  будешь  изгнана из сада, поскольку ты потеряешь Нишио-сан  и гору, поскольку то, что  было тебе  дано, будет у  тебя  отнято, ты должна запомнить  эти  сокровища.  Воспоминание  имеет  ту же власть, что и  написанное:  когда ты видишь слово  "кот", написанное  в книге, его  вид отличается от соседского  кота, который  смотрел на  тебя своими красивыми глазами. И,  однако, видеть написанным это  слово доставляет тебе удовольствие сродни  присутствию  настоящего кота, его  золотистому взгляду, устремленному на тебя.    Память  это  то  же  самое. Твоя бабушка умерла, но  воспоминание о ней  делает ее живой. Если тебе удастся запечатлеть сокровища твоего рая  в твоем  мозгу, ты унесешь в своей  голове если не их  волшебную  реальность,  то, по  крайней мере, их могущество.    Отныне  в твоей  жизни  будут  сплошные коронации.  Моменты,  достойные  этого, будут облечены  в мантию  из горностая и  коронованы  в  храме твоего  черепа. Твои эмоции станут твоими династиями".          Наступил, наконец,  день моего трехлетия. Это был первый день рождения,  о котором  я помню. Это  событие показалось мне  событием мирового масштаба.  Утром  я  проснулась,  воображая,  что Шукугава  должна  быть в  праздничном  убранстве.    Я прыгнула в кровать моей сестры, еще спавшей, и растолкала ее:    - Я хочу, чтобы ты первая поздравила меня с днем рождения.    Мне  казалось, что она  почтет это  за большую честь. Она пробурчала "с  днем рождения" и отвернулась с недовольным видом.    Я  покинула эту  неблагодарную  и спустилась  в  кухню. Нишио-сан  была  великолепна:  она встала на  колени перед ребенком-богом, которым  была я, и  поздравила меня  с  моим подвигом.  Она была права: достигнуть возраста трех  лет  было  доступно  не  всякому. Затем  она распростерлась  передо  мной. Я  почувствовала глубокое удовлетворение.    Я  спросила ее, придут  ли жители  деревни приветствовать  меня  ко мне  домой, или  же  это  я должна  прошествовать по улице, получая аплодисменты.  Нишио-сан на мгновение затруднилась ответить:    - Сейчас лето. Люди уехали на каникулы. Иначе для тебя  организовали бы  целый фестиваль.    Я решила, что так было лучше. Это празднество меня без сомнения утомило  бы. Для моего триумфа требовалась интимная обстановка. В тот момент, когда я  получу своего плюшевого слона, этот день можно будет счесть самым удачным.    Родители объявили, что я получу свой подарок во время полдника. Хьюго и  Андре сказали мне, что сегодня они не будут дразнить меня. Кашима-сан ничего  мне не сказала.    Я  провела  последующие  часы в нетерпеливых галлюцинациях.  Этот  слон  будет  самым  грандиозным подарком, который мне когда-либо дарили в жизни. Я  размышляла о длине его хобота и его весе, когда он окажется в моих руках.    Я назвала бы этого слона Слон: это было бы прекрасным именем для слона.    В четыре  часа по полудню  меня позвали. Я  пришла к  столу  с  биением  сердца,  достигающим  8  баллов  по шкале  Рихтера.  Я не  увидела  никакого  свертка. Должно быть его спрятали.    Формальности.  Пирог. Три  зажженные  свечи,  которые  я задула,  чтобы  отделаться от этого. Песни.    - Где мой подарок? - спросила я, наконец.    Родители хитро улыбнулись.    - Это сюрприз.    Я заволновалась:    - Это не то, что я просила?    - Это лучше!    Лучше,  чем плюшевый толстокожий, такого не существовало. Я  предвидела  худшее.    - Что это?    Меня подвели к маленькому каменному прудику в саду.    - Посмотри в воду.    Там плескались три живых карпа.    - Мы заметили, что тебе нравятся рыбы, а особенно карпы. Итак, мы дарим  тебе трех: одного за каждый год. Хорошая идея, верно?    - Да, - ответила подавленно-вежливо.    - Первый оранжевый, второй зеленый, третий серебристый. Ты не находишь,  что это восхитительно?    - Нахожу, - сказала я, думая, что это отвратительно.    - Ты сама будешь  заботиться о  них.  Тебе приготовили  запас воздушных  рисовых лепешек: ломай их на кусочки и кидай им, вот так. Ты довольна?    - Очень.    Проклятие. Я предпочла бы остаться совсем без подарка.        Я солгала не столько из вежливости.  Я  сделала  это потому, что  ни на  одном известном языке  невозможно было  выразить  всю степень  моей  досады,  потому что ни одно выражение и близко не походило на мое разочарование.    В  бесконечный список человеческих  вопросов, не имеющих  ответа, нужно  включить  следующий:  что происходит  в голове  у благонамеренных родителей,  когда, не  довольствуясь тем,  чтобы  подавать детям ошеломляющие идеи,  они  берут на себя инициативу вместо них.    Когда мне  было три года, они провозгласили "мою"  страсть к разведению  карпов.  Когда мне было  7 лет, они объявили о "моем"  торжественном решении  посвятить себя  дипломатической карьере.  Мои двенадцать лет укрепили в  них  идею  сделать  из  своего  отпрыска   политического  лидера.   И  когда  мне  исполнилось семнадцать, они решили, что я буду семейным адвокатом.    Мне случалось спрашивать их, откуда у них эти странные идеи. На что они  отвечали, всегда с тем же апломбом, что "это  было видно" и что "таково было  общее мнение". И когда я захотела узнать,  чьим именно мнением это было, они  сказали:    - Да всех!    Не следовало противоречить их доброй воле.    Вернемся к моим  трем  годам. Поскольку мои  отец  и мать узрели во мне  рыбоводческие  амбиции, я  постаралась,  из  дочерней  благорасположенности,  изобразить внешние признаки ихтиофилии.    Я  принялась  рисовать цветными  карандашами  тысячи рыб  с  плавниками  большими, маленькими,  многочисленными, совсем  без них, с  чешуей  зеленой,  красной, голубой в желтый горошек, оранжевой с сиреневыми полосами.    - Правильно  мы  сделали,  подарив  ей карпов!  - Говорили  восхищенные  родители, глядя на мои произведения.          Эта история могла быть комичной, если бы не  моя ежедневная обязанность  кормить эту водяную фауну.    Я  шла в кладовую  за воздушными рисовыми лепешками. Потом, стоя у края  каменного  пруда, я разламывала этот  прессованный продукт и  кидала в  воду  кусочками размером с поп-корн.    Это было довольно весело. Проблема была в этих  мерзких тварях  карпах,  которые всплывали на поверхность, раскрыв зевы, чтобы съесть свой хлеб.    Вид  этих  трех  ртов без тела, которые  высовывались  из  пруда, чтобы  поглощать, наполнял меня отвращением.    Мои родители, неспособные придумать что-нибудь хорошее, сказали мне:    -  Твой брат, сестра и ты,  вас трое, как и карпов. Ты могла бы назвать  оранжевого Андре, зеленого Жюльетт, а серебристый носил бы твое имя.    Я  нашла  приличный   предлог,   чтобы  избежать  этой   ономастической  катастрофы.    - Нет. Хьюго огорчился бы.    - Это правда. Может купить четвертого карпа?    Скорее, придумать что-нибудь.    - Нет, я уже дала им имена.    - А. И как ты их назвала?    "Что бы сгодилось для троих?" - подумала я молниеносно и ответила:    - Иисус, Мария и Иосиф.    - Иисус, Мария и Иосиф? Тебе не кажется, что это смешные имена для рыб?    - Нет, - заверила я.    - И кто из них кто?    - Оранжевый Иосиф, зеленый Мария и серебристый Иисус.    Моя мать, наконец, рассмеялась при мысли о карпе, которого звали Иосиф.  Мое крещение было принято.        Каждый день в полдень, когда солнце стояло на самой верхней точке неба,  я  взяла  в привычку приходить кормить троицу. Рыбья жрица,  я благословляла  рисовую лепешку, ломала ее и бросала в волны со словами:    - Это мое тело, дарованное вам.    Тут  же  появлялись  мерзкие  морды  Иисуса,  Марии  и  Иосифа.  Громко  расплескивая  воду ударами  плавников, они набрасывались  на свой корм,  они  дрались, чтобы проглотить как можно больше крошек.    Неужели   это   было  так  вкусно,  что  стоило  драться?   Я  откусила  прессованную лепешку, она не имело никакого вкуса. Как бумажное тесто.    И, однако, надо было видеть, как эти толстые, как колбасы, рыбы воевали  за  эту  манну  разбухшая  и  намокшая,  она  должна  была  быть  совершенно  отвратительной. Эти карпы внушали мне безграничное презрение.    Разбрасывая рисовые лепешки,  я изо всех сил старалась не  смотреть  на  рты этого народца. Даже жующие человеческие рты уже были тягостным зрелищем,  но  это  было  ничто  в  сравнении  с   глотками  Иисуса,  Марии  и  Иосифа.  Канализационное отверстие  было и то привлекательнее. Диаметр  их  рта почти  равнялся  диаметру тела, что напоминало бы трубу,  не  будь этих рыбьих губ,  которые смотрели на меня своим губьим взглядом, этих неприятных губ, которые  открывались  и закрывались  в непристойным шумом, этих ртов в форме  буйков,  которые пожирали мой корм, перед тем, как сожрать меня самое!    Я привыкла выполнять  свою  задачу  с закрытыми глазами. Вопрос стоял о  выживании. Мои слепые руки разламывали лепешку и бросали перед собой наугад.  Раздававшееся "хлюп-хлюп-буль-буль" сигнализировало мне о  том,  что троица,  подобно   голодающему   населению,   следовала   по   следам   моих   опытов  баллистического  кормления. Даже эти звуки  были мерзкими,  но заткнуть  уши  было невозможно.    Таким  было  мое  первое  отвращение.  Это  странно.  Я  помню, как  до  трехлетнего   возраста  я  смотрела  на  раздавленных  лягушек,   овладевала  гончарных искусством при помощи своих испражнений,  внимательно  исследовала  содержимое носового платка моей простудившейся сестры, совала  палец в сырую  говяжью печень -  и все это без тени отвращения,  воодушевленная благородным  любопытством исследователя.    Тогда почему  рот карпа вызывал во мне это ужасное головокружение,  эту  подавленность  чувств,  этот  холодный  пот, это болезненное наваждение, эти  спазмы тела и духа? Загадка.    Иногда я  думаю,  что  особенность  и уникальность каждого  индивидуума  состоит в следующем: скажи мне,  что вызывает в  тебе отвращение, и я  скажу  тебе,  кто ты.  Наши  личности  ничтожны, наши  наклонности  одна  банальнее  другой. Только то, что вызывает гадливость, действительно может рассказать о  нас.        Десять лет спустя, когда я изучала латынь, я наткнулась на фразу: Car e  diem.    Прежде, чем мой мозг смог ее проанализировать, старый  инстинкт  во мне  уже перевел: "по  карпу  в день". Отвратительная поговорка, резюмирующая мой  крест былых времен.    "Пожинай  день", таков, очевидно,  был  верный  перевод.  Пожинай день?  Скажешь тоже. Как  можно наслаждаться ежедневными плодами, когда до  полудня  ты  думаешь  только  о наказании,  которое тебя  ждет,  а  после  полудня ты  вспоминаешь то, что только что видела.    Я пыталась больше об этом не думать. Увы,  нет ничего  труднее. Если бы  мы были способны не думать о наших проблемах, мы были бы счастливой расой.    Это то  же  самое, что сказать Бландин15  в ее яме:  "Ну же,  давай, не думай о львах!"    Сравнение не  случайно: у  меня  было все большее  впечатление,  что  я  кормила карпов  собственной плотью.  Я  худела. После  рыбьего завтрака меня  звали к столу, но я ничего не могла проглотить.    Ночью в кровати мне в темноте мерещились разинутые рты. Спрятавшись под  подушку, я плакала от  ужаса.  Самовнушение было так сильно, что  чешуйчатые  гибкие  карпы настигали  меня  под одеялом, сжимали  меня, и  их толстогубые  холодные пасти  целовали меня.  Я была  малолетней  наложницей  рыбообразных  галлюцинаций.    Иона и кит?  Какая ерунда!  Ему  было хорошо в брюхе  у  китообразного.  Если, по крайней мере, я могла быть фаршем в брюхе карпа, я была бы спасена.  У меня вызывал отвращение не  его желудок, а его рот, движения его челюстей,  которые насиловали мои губы по ночам. Благодаря  частым посещениям созданий,  достойных кисти Иеронима Босха, мои, ранее сказочные, бдения, превратились в  пытку.    Был  и  другой источник  тревоги:  если  слишком  долго  терпеть  рыбьи  поцелуи, не превратишься ли в них  сам? В сома, например. Я вытягивала  руки  вдоль тела в поисках призрачных метаморфоз.        Трехлетний возраст не приносил решительно ничего хорошего. Японцы верно  определили,  что в этом возрасте, человек перестает быть богом. Нечто - уже!  - было потеряно,  то, что дороже всего, и  что  никогда не  вернется: вера в  благодушное постоянство мира.    Я слышала, как  мои  родители говорили, что скоро  я  пойду  в японский  детский сад, что означало для  меня  настоящее бедствие.  Что! Покинуть рай?  Присоединиться к детскому стаду? Что за мысль!    Но  было нечто  похуже.  В  самом  саду  происходило что-то  волнующее.  Природа  достигла  какой-то  пресыщенности.  Деревья  были слишком  зеленые,  слишком  покрытые листьями, цветы цвели так пышно, словно их перекормили. Во  второй половине августа у растений  была  недовольная раскормленная гримаса,  как  на следующий  день  после оргии. Жизненная  сила, содержание которой  я  чувствовала во всякой вещи, теперь трансформировалась в тяжеловесность.    Сама не зная, я  наблюдала открывающийся  мне самый пугающий из законов  вселенной:  то,  что не  двигается вперед,  отступает.  Есть рост,  а  потом  наступает  упадок:   между   ними   нет  ничего.  Таким   образом,  лета  не  существовало. Была  долгая весна,  впечатляющее бурление соков и желаний: но  как только рост был закончен, начинался спад.    С 15 августа  их уносит  смерть.  Конечно, ни  один лист  не выдает  ни  малейшего признака подпаливания  конечно,  деревья так пышны, что их будущее  облысение  невозможно представить. Зелень  обильна как  никогда, цветники  в  полном блеске, это похоже на золотой век. И, однако,  это не золотой век, по  той причине,  что  золотой  век  невозможен,  потому,  что  стабильности  не  существует.    В три года я ничего об этом не знала. Я проживала световые года короля,  который умирает с криком "То,  что должно кончиться, уже закончено".  Я была  неспособна сформулировать  причину  моей тревоги.  Но я  чувствовала, да,  я  чувствовала приближающуюся агонию.  Природа  была слишком роскошна:  за этим  что-то скрывалось.    Если бы я поговорила об этом с другими,  мне бы объяснили  смену времен  года.  В три года не помнишь предыдущих лет, не  замечаешь вечное повторение  одного и того же, и новое время года представляется непоправимым бедствием.    В  два  года изменений  не замечаешь,  на них не обращаешь внимания.  В  четыре  года  их  замечаешь, но воспоминания  о предыдущем  годе  делает  их  банальными  и совсем  не драматичными. В три года ты полон  беспокойства: ты  все  замечаешь  и  ничего  не понимаешь.  Не  существует никакого мысленного  адвоката,  к которому можно обратиться, чтобы успокоиться. В три года ты еще  лишен  рефлекса, который заставляет  просить  объяснения  у  других:  ты  не  осознаешь,  что  у  взрослых  больше опыта - и, быть может,  это  не так  уж  неверно.    В три года мы  Марсиане. Это  впечатляющее и в то же время  ужасно быть  Марсианином,  спускающимся на  землю.  Мы исследуем неизвестные и непонятные  феномены. Никакого ключа к  разгадке. Приходится  изобретать законы,  исходя  только  из собственных наблюдений. Нужно быть  последователем Аристотеля  24  часа в сутки, что довольно изнурительно, если ты ни разу не слышал о греках.    Одна  ласточка  не  делает  весны.  В  три  года хочется  знать,  какое  количество  ласточек необходимо, чтобы  поверить во  что-то.  Один умирающий  цветок  не делает  осени.  Два  цветочных трупа,  без  сомнения,  и подавно.  Однако,  это не мешает беспокойству.  Сколько цветочных  агоний  необходимо,  чтобы в голове прозвучал сигнал тревоги о приближающейся смерти?    Шампольон16 нарастающего хаоса,  я спасалась в обществе моей  юлы. Я чувствовала, что  она могла сообщить мне  решающие истины. Увы, я  не  понимала ее речей.        Конец августа. Полдень. Час наказания. Иди кормить карпов.    Смелее. Ты это делала уже столько раз. Ты выжила. Нужно только пережить  этот ужасный момент.    Я  беру  рисовые  лепешки  в  кладовой.   Я   иду  к  каменному  пруду.  Перпендикулярное солнце заставляет воду  сверкать  как алюминий. Эта гладкая  блестящая  поверхность тут же испорчена  тремя последовательными всплесками:  Иисус, Мария и Иосиф  увидели меня и прыгают, таким  образом, они зовут друг  друга к столу.    Когда  они   перестали  принимать  себя  за  летающих  рыб,  что  с  их  комплекцией совершенно непристойно, они выставили  свои рты на поверхности и  ждут.    Я  кидаю  куски  пищи.   Распахнутые   зевы  кидаются   на  них.  Трубы  заглатывают. Проглотив, они требуют еще. Их  глотки до того широко разинуты,  что,  наклонившись  немного, можно  было  бы  увидеть их желудки.  Продолжая  раздавать корм, мне делается все более не по себе от того, что демонстрирует  мне эта троица: обычно все существа прячут внутренности своего  тела. Что бы  творилось, если бы люди выставляли свои кишки напоказ?    Карпы  нарушили  это  первостепенное  табу: они навязывают  мне зрелище  своих распахнутых пищеводов.    Ты находишь это  отталкивающим? У тебя в животе то же  самое. Если этот  спектакль так  тебе  надоел, то может быть это  потому, что ты узнаешь в нем  себя.  Ты  думаешь, что твое  содержимое другое? Тебе подобные едят  не  так  противно, но они едят, и в твоей матери, и в твоей сестре все то же самое.    А  ты  думаешь, что  ты другая? Ты труба, вышедшая  из трубы. Последнее  время у тебя  было впечатление, что  ты  развиваешься,  становишься думающей  материей. Вздор. Разве ты воспринимала бы рот  карпа так болезненно, не будь  он  твоим  отвратительным зеркалом? Помни,  что ты  труба и что  в трубу  ты  вернешься.    Я  заставляю замолчать голос, который говорит мне эти ужасные вещи. Вот  уже две недели в полдень я смело борюсь  с бассейном с рыбами и констатирую,  что вместо того,  чтобы привыкнуть к этой мерзости, я становлюсь  все  более  чувствительной.  А  вдруг  это  отвращение,  которое  я  приняла  за  глупое  жеманство, каприз,  было  мне  ниспослано свыше? В таком  случае,  я  должна  противостоять этому, чтобы понять его. Нужно позволить голосу говорить.    Смотри же. Смотри во все глаза. Жизнь, это то, что ты видишь: мембрана,  требуха, бездонная  дыра,  требующая, чтобы ее наполнили.  Жизнь  это труба,  которая поглощает и остается пустой.    Мои ноги у края пруда. Я гляжу на них с недоверием, я больше не уверена  в  них. Я поднимаю глаза и  смотрю на сад. Это уже не тот ларец, что защищал  меня, этот уголок совершенства. В нем смерть.    Между  жизнью  - заглатывающими  ртами карпов  -  и смертью -  медленно  увядающей растительностью - что выберешь ты? От чего тебя меньше тошнит?    Я  больше  не  размышляю.  Я  дрожу.  Мои  взгляд опускается  на  морды  животных.  Мне  холодно.  У  меня  приступ тошноты. Мои ноги  меня больше не  держат. Я больше не борюсь. Загипнотизированная, я падаю в бассейн.    Моя  голова стукается  о каменное  дно.  Боль  от удара  исчезает почти  сразу.  Мое тело становится  независимым от моей воли, переворачивается, и я  оказываюсь в горизонтальном положении на серединной глубине, словно я решила  поплавать  на спине  на глубине  одного  метра  под  водой.  И  больше  я не  двигаюсь. Спокойствие восстанавливается вокруг меня. Моя тревога растаяла. Я  чувствую себя очень хорошо.    Забавно.  Последний раз,  когда я  тонула,  во  мне был  протест, гнев,  могучее  желание выбраться оттуда. В этот  раз  ничего подобного.  Я выбрала  это. Я даже не чувствую, что мне не хватает воздуха.    Безмятежно  спокойная,  я смотрю  на  небо  сквозь  поверхность  пруда.  Солнечный свет никогда не был так красив, как сейчас, сквозь  толщу  воды. Я  уже думала об этом, когда тонула в первый раз.    Я чувствую себя  хорошо. Я никогда не чувствовала себя так хорошо. Мир,  который я  вижу отсюда, прекрасно подходит мне.  Вода  настолько  переварила  меня, что я не произвожу больше никаких водоворотов. Карпы, возмущенные моим  бесцеремонным  вторжением,  забились в угол  и больше не  двигаются.  Флюиды  застыли  в спокойствии мертвой  воды, что  позволяет мне  созерцать  деревья  сада, словно сквозь гигантский монокль. Я решила  смотреть только на бамбук:  ничто в нашей вселенной не стоит такого восхищения, как бамбук. Метр водяной  толщи, которая отделяет меня от него, усиливает его красоту.    Я улыбаюсь от счастья.    Вдруг  что-то  возникает  между  бамбуком  и  мной:  появляется  легкий  человеческий силуэт и  наклоняется  надо мной. Я с досадой думаю  о том, что  этот человек захочет вытащить меня. Нельзя даже с собой покончить спокойно.    Но нет. Понемногу я различаю сквозь водяную призму черты лица человека,  который меня обнаружил: это  Кашима-сан. Страх сразу исчезает. Она настоящая  японка прошедших  времен и более того, она меня ненавидит: две  великолепные  причины для того, чтобы не спасать меня.    И  правда.   Элегантное  лицо  Кашима-сан  остается   бесстрастным.  Не  двигаясь, она смотрит мне в глаза. Видно ли ей, что я довольна? Не знаю. Кто  знает, что происходит в голове у японки былых времен.    Можно быть уверенным в одном: эта женщина оставит меня умирать.    На полдороге между  потусторонним миром и садом, я  бесшумно говорю про  себя:    "Я знала, что в конце  концов мы поймем друг друга,  Кашима-сан. Теперь  все хорошо. Когда я тонула в море и видела людей на пляже, смотревших  и  не  пытавшихся меня  спасти,  мне  было  больно. Теперь,  благодаря  тебе, я  их  понимаю. Они  были также спокойны, как ты.  Они  не  хотели нарушать  закона  вселенной, который требовал моей смерти от воды. Они знали, что мое спасение  было ни к чему. Тот,  кто должен утонуть, утонет. Доказательством служит то,  что моя мать вытащила меня из воды, но я все-таки снова оказалась здесь".    Может это иллюзия? Мне кажется, что Кашима-сан улыбается.    "Ты  правильно  улыбаешься.   Когда  свершается  чья-то  судьба,  нужно  улыбаться.  Я счастлива  от сознания,  что я больше никогда не пойду кормить  карпов и никогда не покину Японию".    Теперь  я  отчетливо вижу: Кашима-сан улыбается  - она  наконец-то  мне  улыбается! - а затем,  не спеша уходит. Отныне я  один на один со смертью. Я  точно знаю, что Кашима-сан никого не предупредит. Я права.    Умереть требует времени. Я уже целую вечность нахожусь меж двух  вод. Я  снова думаю о Кашима-сан. Нет ничего более обаятельного,  чем выражение лица  человека, наблюдающего за вашей смертью и не пытающегося вас спасти. Ей было  достаточно только опустить руку в бассейн, чтобы вернуть к жизни трехлетнего  ребенка. Но если бы она это сделала, она не была бы Кашима-сан.    Что меня  утешает  больше  всего в  моем  положении  это то, что у меня  больше не будет страха перед смертью.        Что произошло  в  1945  году на Окинаве, острове  на юге  Японии? Я  не  нахожу слов, чтобы охарактеризовать это.    Это было сразу после капитуляции. Жители Окинавы знали, что война  была  проиграна и что американцы, уже высадившиеся на их острове, маршем проходили  по  всей  их  территории. Они  также знали,  что было  приказано  прекратить  сопротивление.    На  этом их осведомленность заканчивалась. Поскольку власти сказали им,  что  еще недавно американцы убивали  их  до последнего, островитяне остались  убеждены в  этом.  И когда  белые солдаты начали наступать, население начало  отступать. Они отступали  по  мере того,  как  победоносный враг  захватывал  территорию. Они  дошли до  края острова, который заканчивался длинной крутой  скалой, нависающей над морем. И поскольку  они  были уверены,  что их убьют,  они бросились с высокого выступа.    Скала была очень  высока, и под ней  ощетинились острые  рифы. Никто из  тех, кто прыгнул, не выжил. Когда  пришли  американцы, они  ужаснулись тому,  что увидели.    В 1989 году я пришла взглянуть на эту скалу. Ничего, ни одного  плаката  не указывало на то, что там произошло. Тысячи людей покончили там с собой за  несколько  часов,  казалось,  не  произведя этим никакого впечатления.  Море  поглотило тела, разбившиеся о  камни.  Вода остается более  распространенной  смертью в Японии, чем  e uku.    Невозможно находиться в этом месте, не представив себя в шкуре тех, кто  предался этой коллективной  смерти.  Возможно, многие среди них покончили  с  собой из  страха перед пытками. Правдоподобно также и то, что величественная  красота этого места вдохновила многих из них на этот акт, символизирующий ни  с чем не сравнимый патриотизм.    Тем  не менее, уравнением первой степени  этого  массового самоубийства  является следующее: тысячи людей бросились с этой великолепной скалы, потому  что они не хотели быть  убиты, тысячи людей предали  себя смерти, потому что  они боялись  смерти. В этом есть  некая парадоксальная логика,  которая меня  поражает.    Речь не идет о том,  чтобы оправдать или осудить этот поступок. Умершим  из  Окинавы от  этого  не  легче.  Но  я  настаиваю  на мысли, что наилучшей  причиной для самоубийства является страх смерти.        В  три года мне  ничего об этом  неизвестно. Я жду  смерти в бассейне с  карпами. Должно быть, я приближаюсь к  какому-то важному моменту, потому что  я  вижу перед собой свою жизнь. Потому  ли, что  она  была  коротка?  Мне не  удается  разглядеть детали моего существования. Это  как  в поезде,  который  едет так быстро, что не успеваешь прочитать названия мелких станций. Мне все  равно. Я погружаюсь в блаженное отсутствие тревоги.    Третье лицо единственного числа постепенно овладевает моим "я", которое  служило мне в течение полугода. Все менее и менее живая  вещь чувствует, как  снова превращается в трубу, которой она, может быть, и не переставала быть.    Скоро тело  станет всего-навсего  трубкой.  Оно позволит  захватит себя  этому обожаемому элементу, приносящему  смерть.  Освобожденная,  наконец, от  своих бесполезных функций,  канализация предоставит  проход воде - и  ничему  другому больше.        Внезапно, рука хватает умирающий сверток за кожу  на шее, трясет  его и  грубо, зверски и больно возвращает его к первому лицу единственного числа.    Воздух входит в мои легкие, которые уже было приняли себя за жабры. Это  больно. Я кричу. Я жива. Зрение вернулось  ко мне. Я вижу, что это Нишио-сан  вытащила меня из воды.    Она кричит и зовет на помощь. Она тоже жива. Она бежит в дом, неся меня  на руках. Находит мою мать, которая, увидев меня, вскрикивает:    - Немедленно едем в больницу Кобе!    Нишио-сан бегом сопровождает ее до машины. Она невнятно объясняет ей на  смеси японского, французского, английского  и стонов,  в каком состоянии она  меня выловила.    Мать кидает меня на заднее сиденье и заводит мотор. Она мчится,  рискуя  сломать себе шею, что абсурдно, если хочешь спасти кому-нибудь жизнь. Должно  быть,  она  думает, что я ничего не  понимаю, потому что объясняет мне,  что  произошло:    -  Ты кормила рыб, поскользнулась и упала в бассейн. В другое время  ты  бы поплыла без всяких проблем. Но, падая, ты ударилась лбом о каменное дно и  потеряла сознание.    Я озадаченно слушаю ее. Я прекрасно знаю, что это совсем  не то, что со  мной произошло.    Она настаивает и спрашивает меня:    - Ты понимаешь?    - Да.    Я понимаю,  что  не нужно  говорить  ей правду.  Я  понимаю,  что лучше  придерживаться этой официальной  версии. Впрочем, я даже не представляю, как  я могла бы ей рассказать обо всем. Я не знаю слова "самоубийство".    Однако, есть вещь, о которой я хочу объявить:    - Я больше никогда не хочу кормить карпов!    - Конечно.  Я понимаю. Ты боишься  снова упасть в воду.  Я тебе обещаю,  что ты больше не будешь их кормить.    Победа. Мой поступок не был напрасным.    - Я возьму тебя на руки, и мы пойдем их кормить вместе.    Я закрываю глаза. Все повторяется сначала.        В больнице мать  относит  меня в отделение скорой  помощи.  Она говорит  мне:    - У тебя дыра в голове.    Это новость. Я в восхищении и хочу узнать об этом побольше.    - Где?    - На лбу, там, где ты стукнулась.    - Большая дыра?    - Да, ты теряешь много крови.    Она кладет свои пальцы мне  на  висок и показывает их, покрытые кровью.  Очарованная, я окунаю свой указательный палец в зияющую рану, не зная, что я  подчеркиваю собственное безумие.    - Я чувствую щель.    - Да. Твоя кожа разорвана.    Я с вожделением разглядываю свою кровь.    - Я хочу посмотреться в зеркало! Я хочу видеть дырку у себя в голове!    - Успокойся.    Санитары заняты мной и успокаивают мою мать. Я  не слушаю того, что они  рассказывают.  Я думаю о  дырке  у меня на  лбу. Поскольку я лишена права ее  увидеть, я ее представляю.  Я представляю мой пробитый сбоку череп и дрожу в  экстазе.    Я  снова  кладу  туда  палец.  Я  хочу  проникнуть пальцем в  голову  и  исследовать ее изнутри. Одна из санитарок мягко  берет  меня за  руку, чтобы  помешать мне это сделать. Ты не располагаешь даже собственным телом.    - Тебе будут зашивать лоб, - говорит мать.    - Иголкой и ниткой?    - Почти что так.    Я не помню, что меня усыпили. Кажется, я еще видела доктора над собой с  толстой  черной  ниткой и иглой, который зашивал рану  у меня на виске,  как  портного, перешивающего платье прямо на клиентке.        Так  закончилась  моя  первая и  на сегодняшний день  моя  единственная  попытка самоубийства.    Я никогда не говорила  моим родителям о том, что это не было несчастным  случаем.    Я также не  рассказала о  странном отсутствии реакции у Кашима-сан. Нет  никакого сомнения в том, что у нее могли бы  быть проблемы  из-за этого. Она  ненавидела меня и  должна была радоваться моей будущей смерти. Я не исключаю  также возможности  того,  что  она  подозревала  о  настоящей  причине моего  поступка и уважала мой выбор.    Испытывала  ли я  досаду от того,  что мне спасли жизнь? Да. Была ли я,  однако, рада  тому,  что меня вовремя  выловили? Да.  Значит,  мне было  все  равно. В глубине души мне было  все равно, жить или умереть.  Это было всего  лишь отложенной партией.    Даже  сегодня  я  не  способна понять: было бы  лучше, если бы мой путь  завершился в  конце августа 1970 года в бассейне с карпами? Как знать? Жизнь  никогда  не  наскучивала  мне, но  кто сказал,  что другая ее сторона  менее  интересна?    Это  не так  важно. В любом  случае,  спасение это всего лишь  увертка.  Наступит день,  когда  больше не останется средства  для отсрочки,  и  самые  лучшие люди мира ничего не смогут тут поделать.    То,  что  я  точно помню,  это, что я чувствовала  себя  хорошо,  когда  находилась меж двух вод.    Иногда я  спрашиваю себя, не приснилось ли мне это, не  является ли это  приключение плодом  моей фантазии. Тогда я иду  к зеркалу  и  вижу на  левом  виске красноречивый шрам.        А затем больше ничего не произошло.          Примечания     1 Эфес - древний город в Карии,  родина Гераклита, основан греками в 12  в. до н.э.    2 Бельгия. От фр. " lat  ay " - плоская страна.    3 Так проходит слава труб.    4 Пояс.    5 Деревянная обувь для улицы.    6 Тоттори - город в Японии на о.Хонсю на берегу Японского моря.    7 Криптомерия  - вечнозеленое хвойное дерево сем. таксодиевых. Родина -  Япония, Китай.    8 Но - древнейший жанр японского театра, так же название стилизованного  пения.    9  Янсенизм - религиозно-философское течение в католицизме  в17-18  вв.  Янсенисты придерживались аскетического образа жизни.    10 Сенсей - обращение к учителю в Японии.    11 Название комикса.    12 Гинкго - род листопадных голосеменных деревьев. Родина  -  Восточная  Азия. Разводят как декоративное дерево.    13  Анадумен  (греч.) -  статуя  атлета  с  повязкой  победителя вокруг  головы.    14 Вид зефира.    15 Бландин -  христианская мученица, рабыня. Во времена Римской Империи  в 177 году в  городе  Лионе  (Галлия,  территория современной Франции)  была  вместе с другими христианами брошена на съедение львам в цирке.    16 Шампольон Жан Франсуа (1790-1832), французский египтолог, основатель  египтологии. Автор первой грамматики древнеегипетского языка.  
Амели Нотомб Метафизика труб Вначале не было ничего. И это ничто не было ни пустым, ни неопределенным: и оно называлось самим собой. И Бог увидел, что это было хорошо. Ни за что в мире он не создал бы, что бы то ни было. Небытие подходило ему как нельзя… [surce]
GD Star Rating
loading...
Пометить материал как неуместный

Оценка информации

GD Star Rating
loading...
Поделиться: 
Записи на схожие темы
Дугин Александр Метафизика Благой Вести СОДЕРЖАНИЕ Глава I. Христианская метафизика: сущность проблемы Христианство является той традицией, чье метафизическое измерение изучено менее всего. Это довольно парадоксально, так как, казалось...
Рене Генон ВОСТОЧНАЯ МЕТАФИЗИКА Темой этого изложения я выбрал восточную метафизику; но, быть может, скорее бы стоило говорить просто о метафизике, безо всяких эпитетов, так как, по правде говоря, чистая метафизика по самой сути своей, пребывая...
Дугин Александр Тамплиеры Пролетариата Оглавление ЧАСТЬ 1 Неожиданный синтез Метафизика национал-большевизма ЧАСТЬ 2 Русь Революционная "Яко не исполнилось число звериное..." Катехон и Революция В комиссарах дух самодержавья" L'age d'argent...
Александр Дугин МЕССИАНСТВО КАББАЛЫ (метафизика нации, мессия и конец времен в “Зохаре”) Специфика иудейского понимания нации Общеизвестно, что иудейская традиция основывается на совершенно беспрецедентном принципе, не имеющем никаких аналогов...
Аристотель МЕТАФИЗИКА КНИГА ПЕРВАЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ Все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство тому - влечение к чувственным восприятиям: ведь независимо от того, есть от них польза или нет, их ценят ради них самих, и больше всех зрительные...
В. Розанов МЕТАФИЗИКА ХРИСТИАНСТВА КУПОЛ ХРАМА Голгофа и крест НУЖДА В СКОРБИ Рязань, 17 апреля. "...Безумец до конца, бунтую против вашего Бога, таким я умру, - и, согласный с вами о неизбежности замены горизонтальных созерцаний вертикальными,< <1>>...
Владимир Львович Леви Приручение страха Это книга для тех, Кто боится. Чего бы то ни было. Кого бы то ни было. Это книга для тех, Кому надоело бояться. Чего бы то ни было. Кого бы то ни было. Это книга о том, Как расстаться со страхами. Как начать...
Розанов Василий Васильевич Люди лунного света (Метафизика христианства) Издание: Розанов Василий Васильевич, УЕДИНЕННОЕ. Изд-во: «ЭКСМО-Пресс», Москва, 1998. ЛУННЫЙ СВЕТ «БОРОДАТЫЕ ВЕНЕРЫ» ДРЕВНОСТИ... ...«Кедеши Молоха и Астарты обязывались...
Л.М. Гиндилис КОСМОЛОГИЯ И МИРОВОЗЗРЕНИЕ Гимн о сотворении мира («Ригведа»)                                              1.   Не было тогда не-сущего, и не было сущего. Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним. Что двигалось...
К. БЕССЕР - ЗИГМУНД Магические слова Слова - самый сильный наркотик, используемый человечеством. Редьярд Киплинг (1865-1936) Введение цитата из Нового Завета: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог" (Евангелие от Иоанна, 1:1). С тех...
КАЛЕВАЛА перевод Будур Н. и Панкеев И. I Вяйнямёйнен, сын Калева и дочери воздуха, родился на свет уже стариком. Много лет жил он на земле, где еще не слыхать было человеческой речи, не видать было ни дерева, ни былинки. Долго думал он и передумывал,...
Бушков Александр Россия, которой не было (том 1) Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы Александр Александрович Бушков РОССИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО: ЗАГАДКИ, ВЕРСИИ, ГИПОТЕЗЫ Не быть тебе творцом, когда тебя ведет К прошедшему...
Серафим Саровский О цели христианской жизни Беседа преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым Н. А.         Это было в четверток. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно густая снежная...
Гужов Владимир КАК УБЕРЕЧЬСЯ ОТ КОЛДОВСТВА Множество "наpодных пpимет" и пpактических пpиемов защиты было забыто за годы научного матеpиализма, и снова пpиходится напо- минать о том, что было общеизвестно. Хотя иные деpевенские ба- бушки до сих поp...
Леви  Владимир Львович Искусство быть другим От редакции   "Практикум доброты" - так тоже можно было бы озаглавить книгу, представляемую нами читателю. Само ее появление было бы невозможно, если бы гуманистические принципы взаимоотношений...
Бушков Александр Россия, которой не было (том 4) Блеск и кровь гвардейского столетия. Россия, которой не было – 4 «Россия, которой не было — 4. Блеск и кровь гвардейского столетия»: Олма‑Пресс, ПФ «Красный пролетарий»; 2005 ISBN 5‑224‑04891‑5...
Аль-Джива - Черная книга Йезидов. Перед всем созданием, это откровение было  Melek’у Taus’у, тому кто послал Abd’у Taus’а в этот мир, чтобы тот мог бы отделить правду, известную его избранным людям. Это было сделано, прежде всего, посредством устной традиции,...
Фирудин Гилар Бек Книга Гора или расшифровка Торы ... С той поры утекло много воды и весь мир словно перевернулся.То, что было создано великими и бессмертными богами, было разрушено руками смертного человека. Как могучие потоки воды сметают...
Когда мы создавали мир Было одиноко быть Единственным И потому Я сделал так, чтобы было двое. И так появился ты. Ты был так прекрасен, и в глазах твоих была невинность, но Я любил тебя издалека, и всё же будучи так близко. И любил Я тебя непостижимым...
Бушков Александр., Буровский Андрей Россия, которой не было (том 2) Русская Атлантида Россия, которой не было – 2 РУССКАЯ АТЛАНТИДА: ИСТОРИЧЕСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ Когда‑то давно, в 1919 году, отступающие войска А. И. Деникина, похоронив павших...
Что было и что навязывают
Ричард Ривард Usui Reiki Hikkei Руководство по Usui Reiki Ранее мне было известно о существовании буклета, который учитель Усуи давал всем своим студентам, и мне всегда было интересно, что же он содержит. Осенью 1998-го меня вдохновило чтение фрагментов...
У нас было много жизней
Что было до сотворения Вселенной
Бушков Александр Россия, которой не было (том 3) Миражи и призраки «Россия, которой не было — 3. Миражи и призраки»: Олма‑Пресс, ПФ «Красный пролетарий»; 2004 ISBN 5‑224‑04846‑Х, 5‑85197‑156‑8 Аннотация Восемь лет назад в издательстве...

Оставить комментарий

Будте вежливы. Не ругайтесь. Оффтоп тоже не приветствуем. Спам убивается моментально.
Оставляя комментарий Вы соглашаетесь с правилами сайта.

(Обязательно)

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>